– Дедушка, я устал и хочу пить. Скоро мы дойдём? – маленький мальчик, держась грязной ручонкой за рваный подол старого дедовского плаща, уже едва передвигал ножками.

Высокий худой старик с густой седой бородой, облачённый в длиннополый выцветший кожаный плащ, в островерхом головном уборе – треухе из тонко выделанной козьей шкуры, в сапогах на толстой сбитой подошве, тут же замер, взглянул из-под мохнатых бровей на мальчика, молча сдёрнул с плеча верёвочную лямку большого тяжёлого кожаного мешка, скинул его на землю, крепче ухватился руками за черенок длинного посоха и опустился на колени. Мальчик встал перед ним, склонив голову. Старик положил посох, пошарил рукой за спиной, подтянул маленький мешочек, висевший на верёвке на другом плече, длинными узловатыми пальцами развязал его, приоткрыл и обнажил узкое горлышко глиняного сосуда, вынул деревянную пробку и протянул посудину мальчику. Малыш принял её и стал пить мелкими глотками тепловатую воду, стараясь не проронить ни одной капли. Утолив жажду, мальчик вернул сосуд, отступил на шаг и присел, смотря на то, как старик аккуратно закупорил его, завязал мешочек и задвинул его за спину.

– Дедушка, почему ты не попил воды? – тихо спросил мальчик. Старик молча посмотрел на него, затем перевёл взгляд на горы, что величаво простирались впереди, искрясь серебристыми вершинами, вновь навесил на плечо лямку большого мешка, крепко ухватился за поднятый посох и встал.

Понимая, что пора продолжить путь, мальчик вскочил на ноги.

Неразумное дитя и умудрённый жизнью старец, разница в возрасте между которыми была чуть больше половины целого века, шли третьи сутки по прогретой первыми летними днями долине в сторону гор и, дойдя к полудню до их подножий, углубились в лесную чащу. По узкой извилистой звериной тропе вошли они в одно из заросших зеленью прохладных ущелий и, несмотря на усталость, долго ещё продвигались по нему, поднимаясь всё выше и выше, пока не добрались до участка, где деревья поредели и расступились, уступив место густому высокому кустарнику.

Оказавшись под ветвями последнего дерева и не выходя из тени под тёплые и яркие лучи светила, старик остановился, приставил ко лбу козырьком широкую ладонь, взглянул наверх, повёл взором по округе, затем посмотрел на мальчика, стоявшего сбоку от него, и опустил большой мешок на землю. Для мальчика это означало только одно: они наконец добрались до нужного места и теперь будут отдыхать. Радостно сдёрнув свой треух, он подкинул и поймал его, заткнул за пазуху и погладил маленькими ладошками бритую головку, потрогав три косички, что свисали от висков и макушки.

Вскоре под сенью низкой пышной кроны старого дерева с толстым витым изогнутым стволом, покрытым растрескавшейся корой, запылал небольшой костёр. Старик снял плащ, под которым была длинная безрукавка из тонко выделанной овчины, снял и её, оставшись в просторной холщовой рубашке, перетянутой на поясе широким кожаным ремнём. Сбоку на поясе висел огромный нож в полуножнах из дерева, старик вытащил его и, отойдя к кустам, стал вырубать длинные прутья, отбрасывая их в сторону. Мальчик подобрал одежду и отнёс её к костру, затем принялся подтаскивать туда же прутья.

Прошло какое-то время, и возле огня был сооружён добротный пирамидальный шалаш: цельный каркас его вместе с низом старик сплёл из гибких прутьев, поверх них плотно уложил ветки и натянул кожаный полог, который всегда и везде носил с собой в большом мешке, где помимо него имелось множество других вещей, нужных в дальней дороге. Набросав в жилище свежесорванной травы и постелив поверх неё свой плащ, старик взял казанок и стал спускаться по склону, пробираясь среди деревьев, придерживаясь за стволы, дабы не поскользнуться и не упасть. По пути он останавливался, осматривал кроны, подтягивал сухие сучья и ветви, ломал и срубал их и оставлял на земле. Мальчик тем временем скинул сапожки и куртку, сшитую мехом внутрь из толстой мягкой овечьей шкуры, забрался в шалаш, скомкал дедушкину безрукавку и, подложив её себе под голову, улёгся, свернувшись клубком.

Прозрачная, как слеза, речушка несла чистейшие воды по мелкому руслу, что тянулось по самому дну ущелья, часто перекатываясь тонкой пеленой через небольшие гладкие камни, иногда дробясь о валуны, при этом журчала громче обычного, словно проявляя недовольство возникшими на пути препятствиями.

Выбрав удобное место, старик встал на колени перед водой, засучил рукава по самые локти, наклонился и опустил руки в поток, наслаждаясь мягким движением прохладной влаги, затем набрал её в ладони и надолго приложил к лицу, с удовольствием пофыркивая и кряхтя. Утолив жажду, он сел удобнее и стянул с ног тяжёлые сапоги с длинными, выше колен, голенищами, после чего снял головной убор, обнажив лысую голову, перетянутую холщовой лентой, подвернул повыше кожаные штанины и откинулся на спину, устало прикрыв веки и опустив в воду вытянутые ноги с огромными мозолистыми ступнями.

Недолгий день завершался, как всегда, плавно, мягко и тихо. Светило уже закатилось за горные вершины, оставив на потускневшем небосводе последние обрывки огненных отблесков. По множественным изломам и расщелинам скалистых склонов, словно нити гигантской паутины, поползли тени, подбираясь к заросшему днищу ущелья, наполняя его теменью, свежестью и холодком.

Стянув с себя рубашку, старик вошёл в воду, обмыл жилистый торс, плечи и голову, тщательно расчесал мокрыми пальцами бороду и усы, повязал на голову ленту, сначала сполоснув и выжав её. Затем, напившись с ладоней, старик оделся, наполнил казанок и направился обратно, подбирая на ходу приготовленные сучья и ветки.

Костёр тихо потрескивал, изредка отбрасывая пучки ярких искр. Опустив возле огня казанок и принесённый хворост, старик в несколько приёмов принёс оставленный им валежник, затем взял мешок и присел на камень. Из развязанного мешка он вытащил завёрнутый в ткань длинный предмет, положил под ноги и размотал его: это была сложенная тренога, изготовленная из железных заострённых штырей, соединённых с одного конца несколькими кольцами. На срединном большом кольце имелся крюк. Установив треногу над костром и подвесив на неё казанок с водой, старик накрыл его тяжёлой железной крышкой с двумя удобными ручками-скобами, а после подошёл к дереву, взял посох, вернулся и вновь опустился на место.

Скоро вся округа окончательно наполнилась ночью.

* * *

– Дедушка, я так хорошо выспался. Как вкусно пахнет! А где ты набрал воды? – выбравшись из шалаша, потянувшись и подойдя к сидящему у костра старику, говорил мальчик.

– Доброе утро, мальчик. Я рад, что ты отдохнул. Разденься, спустись вон там к реке, оправься и помойся, – низким, густым, грудным голосом произнёс старик и показал рукой. – Пробегись туда и обратно.

Мальчик быстро скинул рубашку и в одних штанах помчался в указанном направлении. Проводив его взглядом, старик потянулся к кипящему казанку, сдвинул крышку и помешал содержимое обструганной веточкой, затем подтянул к себе мешок, вытащил из него аккуратно сложенный большой отрез холщовой ткани и положил его на колени.

Вернувшийся мальчик был мокрым и запыхавшимся, но при этом сиял улыбкой.

– А теперь хорошенько оботрись, да не жалей кожу, – старик протянул ткань.

Исполнив всё в точности, раскрасневшийся мальчик оделся и присел к огню, напротив старика, готовясь вкусить еду. Отваренный кусок копчёного мяса и горячий бульон были очень кстати для изрядно проголодавшихся путников.

– Ну как, наелся? – видя, что мальчик уже не проявляет интереса к пище, спросил старик.

– Да, дедушка, я сыт, – вытирая рот, ответил тот.

– Как ты себя ощущаешь? – спокойно посмотрев ему в глаза, задал вопрос старик.

– А что это – ощущать? – мальчик недоумённо пожал плечами.

– Внутри тебя, вот здесь, – старик прижал ладонь к своей груди, – находится сердце. В нём рождаются ощущения. Скажи, почему ты дул на мясо, прежде чем откусить?

– Чтобы не обжечь рот. Оно ведь горячее.

– Что будет, если ты обожжёшься?

– Мне будет больно.

– А если ты порежешь палец, что будет?

– Тоже будет больно!

– Телесная боль и есть одно из твоих ощущений. Она появляется только в сердце. Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Не очень, дедушка. Ведь больно во рту или в пальце, а сердце-то в груди.

– Оно главенствует над всем телом, и пока оно живо, живо и тело. Любая боль от раны ещё не боль, пока не дойдёт до сердца. Раны со временем затягиваются и заживают благодаря сердцу. Но случается и так, что либо рана слишком большая, либо очень много ран, и тогда сердце может остановиться, не выдержав столь сильной боли. Воздух, который мы вдыхаем, всё, что мы едим и пьём, растворяется в крови, а кровь питает тело, и именно сердце заставляет её разливаться по всему телу. Сердце трудится всегда.

– Даже когда мы спим?

– Да, даже когда спим. Мы ведь во сне тоже дышим.

– Дедушка, я вижу то, что я ем и пью, но воздух я не вижу. Почему?

– Если бы мы видели его, мы бы не увидели всего остального. Это было бы похоже на ливень или сильный туман, из-за которого ничего невозможно рассмотреть. Поэтому воздух прозрачный, невидимый. А вообще, он, воздух, есть пища от духа небес, еда – это пища от духа земли, а вода – это пища от духа воды.

– Дедушка, если воздух и вода тоже пища, почему у них нет вкуса? Еда ведь вкусная?

– Скажи мне, что из всего этого мы реже всего вкушаем?

– Еду.

– Правильно, еду. Ты только что поел и насытился. Так? Так. Ты уже не голоден. Зная, что еда вкусна, ты всё же её уже не хочешь. То, что имеет вкус, приносит нам наслаждение и быстро насыщает нас, и поэтому мы едим не всё и не всегда. А теперь скажи мне, что было бы, если бы ты насытился воздухом, как едой? Если бы воздух был вкусным, ты бы смог им питаться каждый миг?

– Нет! Он бы мне надоел.

– И что случилось бы тогда?

– Не знаю. Наверное, я перестал бы его вдыхать.

– Да. Я бы тоже.

– Дедушка, а что такое ду́хи?

– Это самые главные родители всего, что есть на земле, в воде и на небесах. О том, как говорить с ними, я расскажу тебе чуть позже. Хорошо?

– Хорошо.

– А теперь подумай и скажи об ощущениях что-нибудь своё.

Мальчик задумался, разглядывая свои руки, затем посмотрел на старика и прошептал:

– Дедушка, вчера за весь день ты не обмолвился ни одним словом, и я подумал, что ты устал от меня и я тебе больше не нужен.

Старик долго молчал, не отводя глаз от устремлённого на него тоскливого взора, после чего поднялся, обошёл костёр, протянул руку мальчику и тихо, но проникновенно произнёс:

– Это ты почувствовал душевную боль… Не обижайся. Прости. Вчера у меня был день молчания. Пойдём, я покажу тебе одно удивительное место и расскажу кое-что о душе.

Через какое-то время они уже дружно взбирались по покатому склону горы, залитому ярким светом тёплого солнца.

– С этого дня мы с тобой начнём новую жизнь. Здесь мы пробудем долго. Очень долго… Ты откроешь много интересного для себя. Пройдут годы, и ты будешь знать всю эту окрестность лучше меня. Ты будешь знать всё, что знаю я, но для этого ты должен запоминать всё, что я буду тебе говорить и показывать, – как всегда, опираясь на длинный посох, на ходу объяснял старик.

* * *

Кустарники остались далеко внизу. Закончилась и трава под ногами. Каменистый склон становился всё круче и опаснее, отчего и старику, и мальчику приходилось сильно наклоняться, касаясь выступов руками. Несмотря на то что они сделали всего пару сотен шагов от шалаша, путь оказался долгим и отнял много сил. Наконец они взобрались на небольшую округлую площадку, сужающуюся к каменному козырьку, под которым был виден вход в пещеру. По самому краю вся площадка окаймлялась нагромождением из камней. Кое-где ограждение было обрушено. Тяжело дыша, старик тут же присел на один из валунов, отложил посох и стал утирать ладонями лицо, на котором крупным бисером выступил пот.

– Ого, какая красота! – оглядевшись по сторонам, посмотрев вниз на заросшее зеленью днище ущелья и наверх на почти отвесный склон горы, восхищённо воскликнул мальчик.

– Давненько я тут не был… Здесь всё как бы неизменно, но в то же время ново и по-другому, – отдышавшись и окинув взором площадку, тихо произнёс старик. – Немного отдохнём, и я покажу тебе самое главное. Оно там, внутри. Когда войдём туда, там нужно молчать.

Вход в пещеру и по высоте, и по ширине был точно сделан для старика. Мальчик шёл следом, расставив руки и касаясь пальцами шероховатых стен. Пройдя по узкому проходу с десяток шагов, они оказались в светлом прямом коридоре, простиравшемся далеко вперёд. Солнечные лучи проникали внутрь с левой стороны через множество проёмов в стене, наполняя пространство золотистым светом. Старик остановился. Мальчик вышел из-за его спины и встал рядом, оглядывая пол, стены и своды и вдыхая пахнущий каменной пылью воздух. Старик недолго постоял, затем шагнул вправо, вплотную к стене, и медленно пошёл вдоль неё. Мальчик последовал за ним.

Скоро старик вновь остановился и повернулся к стене. Только теперь мальчик увидел там углубление: его ровная нижняя часть начиналась на уровне пояса старика, а дугообразный верх завершался чуть выше его головы. Шириной оно было в три локтя взрослого человека. Из-за маленького роста мальчик не мог увидеть, каким оно было по длине, к тому же мешало нагромождение камней в самой середине ниши, наполнявшее её почти до половины.

Старик долго смотрел в нишу, склонив голову, затем повернулся и тихим шагом двинулся дальше. Всего таких ниш, расположенных на равном отдалении друг от друга, оказалось пять. Перед каждой из них старик подолгу стоял со склонённой головой. Шестая, последняя, ниша была в самом конце коридора, но в отличие от всех предыдущих она оказалась пустой – в ней не было камней, и мальчику наконец удалось увидеть внутреннюю, дальнюю стенку в глубине, на расстоянии пяти-шести локтей.

Задумчиво постояв здесь и как-то загадочно глянув на мальчика, старик развернулся, подошёл к одному из проёмов и, прищурив глаза, посмотрел наружу, туда, где из-за горы слепило солнце. Мальчик взглянул на старика и увидел, как в ярком свете на его лице засияла улыбка.

Вскоре они покинули прохладу пещеры и оказались на прогретой площадке, где старик вновь присел на камень.

– Дедушка, почему ты улыбался? Я видел, ты радовался чему-то, – трогая пальцами голенище его сапога, спросил мальчик.

– На душе стало хорошо. Я почувствовал покой, чистоту и огромное удовольствие, – погладив мальца по голове, ответил старик.

– Как это – почувствовал на душе? – удивлённо посмотрел ему в глаза мальчик.

– Помнишь, там, у нашего жилища, мы говорили об ощущениях? Так вот, они связаны с сердцем, а всё, что связано с душой, это чувства. Душа, она как воздух, её нельзя увидеть, потрогать, взвесить. Она где-то внутри тела, и у каждого она своя. Оттого все люди имеют разные помыслы, совершают разные поступки и живут по-разному. Зло и добро, ненависть и любовь, горе и радость, тоска и умиротворение, разум и безумство – всё это исходит из души. Вот вчера, когда я весь день молчал, тебе было плохо, ты почувствовал какую-то боль. Так? Но ведь боль была не телесной? Тогда какой и где? Душевной она была, мальчик мой, в душе она появилась. Подумав, что вдруг станешь ненужным мне, ты почувствовал душевную боль. Ведь при этой мысли у тебя не заболели ни руки, ни ноги, ни ещё что-то в теле, а стало больно где-то внутри. Это и есть твоя душа. Ей стало больно. Ты понимаешь меня?

– Не совсем, дедушка. Когда я обжёгся горячей едой, то я ощутил боль. Когда ты молчал, то я почувствовал боль. Я не понял, дедушка, боль, она и чувствуется, и ощущается, да? – мальчик, недоумевая, сдвинул брови, не отрывая глаз от лица старика.

– Пожалуй, ты прав, боль – это единственное, что и чувствуется, и ощущается. Разница в том, где она появляется и что оставляет после себя: раны и шрамы или обиду и горечь. Если раны и шрамы, то боль телесная, если обиду и горечь, то боль душевная. Иногда они порождают друг друга и даже сливаются воедино. Всё зависит от обстоятельств, при которых они возникают.

– Как это?

– Вот, к примеру, ты сам обжёгся едой и ощутил боль. Кто-то повинен в этом? Нет. Значит, у тебя нет чувства обиды ни на кого. А если кто-то заставил тебя против твоей воли есть горячую еду и ты обжёгся, то, помимо ощущения боли телесной, почувствуешь ещё и другую боль, душевную, так как будешь в обиде на этого человека. Ты согласен со мной?

– Да, дедушка, согласен. Теперь я понял. А почему здесь ты почувствовал в душе покой и тебе стало хорошо? – мальчик отошёл и присел на камень.

– Для меня это место святое. Здесь захоронены тела удивительных людей, и от их светлых душ исходит невероятное тепло. Когда-нибудь я расскажу тебе об одном из них, но пока ты ещё мал и многого не поймёшь. Да и время не подошло вести беседы о нём. Главное, я нашёл этот лес и эту пещеру, хотя не был здесь давно. Даже слишком давно. Поэтому я и рад в душе.

Старик с удовольствием погладил лысину, окинул взором нависающий над площадкой склон горы, поднялся и взял посох.

– Нам пора, да, дедушка? – мальчик вскочил на ноги.

– Да, нам пора. Уже жарко становится. Завтра наведём здесь порядок. Нужно сложить камни на места и поправить ограждение. К тому же на сегодня ты познал достаточно много. Пойдём вниз и там отдохнём.

Спускаясь по склону, старик и мальчик желали быстрее оказаться в лесной прохладе, чтобы переждать полуденную жару.

Всё оставшееся дневное время они заготавливали хворост и улучшали своё жилище.

* * *

Прошло три дня. Старик и мальчик поправили ограждение на площадке и обошли всю восточную часть леса, дойдя до дальней его окраины, где ущелье сужалось и уходило вверх, превращаясь в каменистую расщелину, по которой едва заметно сбегала их речушка. Несколько козьих троп с обеих сторон подступали к днищу межгорья и исчезали среди камней, явно свидетельствуя о частом приходе животных на водопой. Дальше горные массивы становились гораздо выше, и ребристые хребты и сверкающие вершины часто терялись в дымке облаков.

Вечерами, уложив мальчика, старик подолгу сидел у костра, предаваясь воспоминаниям о прошедшей жизни, обдумывая настоящее, пытаясь представить будущее.

* * *

Весь следующий день старик посвятил работе, казавшейся мальчику довольно странной. Взяв маленькую лопатку он спустился к реке и невдалеке от неё стал копать яму. Мальчик молча сидел на склоне, наблюдая сначала с интересом, а потом со скукой. До полудня старик неутомимо копал, аккуратно складывая попадавшиеся во множестве камни в одну кучу, часто утирая обильный пот и ни разу не испив даже глотка воды, после чего вернулся к жилищу, где прилег в тень дерева и задремал, не предложив мальчику еды и не притронувшись к ней сам. Так он пролежал, пока жара не начала спадать, не проронив ни слова, будто был один или забыл о присутствии ребёнка, чем и встревожил его. Вернувшись к работе, старик до самого вечера прокладывал небольшой арык от реки, пока не углубился в землю до нужного уровня и вода, сперва грязной извилистой струйкой, а затем тугим ручьём, не побежала в яму. Только теперь он позволил себе присесть и немного отдохнуть, внимательно следя за медленным наполнением ямы водой. Они так и легли спать голодными. Несмотря на то что старик не запрещал мальчику есть и пить, тот сам не решился притронуться к еде и воде.

Назавтра всё повторилось, да настолько точно, будто эти дни были братьями-близнецами. С утра старик выкопал ещё одну яму и теперь прокладывал к ней арык. Утомлённый однообразием его действий, молчанием, а также жаждой и голодом, мальчик после полуденного отдыха не пошёл к реке, а остался в жилище, украдкой, с обидой в душе поглядывая в спину старику. Он не понимал его, но уже догадывался, что и в этот вечер им доведётся лечь спать голодными. Несколько раз он порывался броситься и к казанку, и к реке, но всякий раз, когда выбирался из шалаша, он вспоминал, что и старик не ел и не пил в эти дни, и ему становилось неловко, словно тот смотрел с укоризной. Но больше всё же он сдерживался из-за злости на старика, кипевшей всё сильнее, и он возвращался в шалаш и почти с отчаянием бросался на подстилку. Поздним вечером, так и не дождавшись возвращения старика, он задремал, утомлённый, обиженный и злой. Прохладной ночью, ощутив сквозь тревожную дрёму близость тёплого стариковского тела, мальчик, как всегда, прижался к нему и только после этого уснул крепко и безмятежно.

* * *

– Пойдём посмотрим, – как-то загадочно посмотрев на мальчика, только что выбравшегося из шалаша и протиравшего глаза кулачками, предложил старик и направился к спуску к реке. Произнёс он это очень обыденно, словно и не молчал два дня подряд, а просто продолжил недавно прерванный разговор. Солнце ещё не появилось из-за гор, но небо было уже ярким и прозрачным.

Мальчик шёл следом, глядя себе под ноги, и, когда старик остановился, едва не наскочил на него, но успел ловко отпрыгнуть и поравняться с ним. Только теперь он увидел то, на что, улыбаясь, смотрел старик. В первой из вырытых ям плескалась рыба. Мальчик тут же бросился к ней и присел у края, в восторге рассматривая небольших рыбок, что резвились в воде, часто появляясь на её поверхности. Вспомнив о второй яме, мальчик кинулся к ней. Там тоже плескалась рыба.

– Ого, сколько! – невольно вырвалось у него.

Старик присел на камень и уже без улыбки, очень серьёзно смотрел в его сторону.

– Дедушка, можно я поймаю одну из них? – оглянувшись, спросил мальчик.

Старик кивнул. Мальчик наклонился к воде, запустил в неё обе руки и стал усердно вылавливать рыбу. Вскоре ему удалось поймать одну из них, маленькую, но вёрткую, и он восторженно вскочил на ноги, держа её над головой.

В этот день старик почти ничего не делал, только готовил пищу, благодаря чему они улеглись спать сытыми и довольными собой. Весь следующий день они также отдыхали и наслаждались вкусной рыбой, которую дружно отлавливали в обеих ямах, а потом варили в казанке и поджаривали на углях.

Утро нового дня началось с неожиданности для мальчика. Старик протянул ему лопатку и без каких-либо объяснений предложил выкопать третью яму, пожелав увидеть её завершённой до вечера, при этом особо указав на размеры, дабы она была не меньше каждой из двух прежних. Мальчик спустился к реке и растерянно подошёл к первой яме, в недоумении рассматривая её. Ему не верилось, что он сможет до вечера исполнить поручение старика. Более того, он был уверен, что вообще не сможет сделать этого не только за один день, но и за всю свою жизнь.

– А где копать мне? – дрожащим голосом, но довольно громко спросил он, с ужасом, не отрывая глаз, глядя на мутноватую воду, в которой, как прежде, плескались рыбки. Не услышав ответа, он оглянулся, но, вопреки ожиданию, старика не увидел. Его на берегу не было.

До полудня мальчик ковырял лопаткой каменистую землю то в одном месте, то в другом, утирая слёзы и пот. С наступлением жары, окончательно выбившись из сил, едва передвигая ноги, он добрался до тенистого склона, где бросил лопатку и рухнул в траву, тут же уснув.

Старик, часто подходивший к склону и с высоты из-за деревьев следивший тайком за работой мальчика, увидев его спящим у самого подножия, улыбнулся в очередной раз, но спускаться не стал. Внимательно осмотрев округу, он вернулся к шалашу и прилёг под дерево, закинув руки за голову и прикрыв веки.

Ближе к вечеру он услышал шорох и, приоткрыв один глаз, увидел мальчика. Тот, пошатываясь, брёл к шалашу, волоча за собой лопатку. Вид у него был жалкий. Старик заметил, как, проходя мимо костра, мальчик метнул голодный взгляд на казанок, но, вопреки ожиданию старика, уверенному в нестерпимом желании мальца подойти к посудине, он этого не сделал. Добравшись до шалаша, мальчик выронил лопатку, обессиленно опустился на колени и заполз внутрь. Как только сгустились сумерки, старик осторожно забрался в шалаш, стараясь не потревожить сон уставшего мальчика, и прилёг рядом. Мальчик, посапывая, тут же повернулся к нему и прижался всем тельцем. Старик слегка приподнял ему голову, просунул под неё руку, а другой рукой обнял, согревая маленькую спину широкой ладонью.

* * *

Наутро следующего дня мальчик, пробудившись, неуверенно подошёл к сидящему у костра старику и тихо спросил:

– Что мне делать?

Старик, даже не взглянув в его сторону, молча пожал плечами, тем самым предоставляя ему самому возможность ответить на свой вопрос и поступать так, как пожелает. Недолго постояв возле старика и потеряв всякую надежду на то, что он отменит вчерашнее поручение, мальчик побрёл к шалашу, взял лопатку и направился к спуску к реке.

К полудню, когда старик снова, прищурившись, взглянул с высоты на берег, то увидел, что мальчик уже выкопал яму наполовину и теперь лежит у подножия спуска и отдыхает. Вокруг ямы, на разном отдалении от неё, валялись камни. Подкинув хворост в костёр, старик прилёг под дерево и задремал. Ближе к вечеру, но задолго до заката мальчик уже поднялся к жилищу. Было заметно, что он сильно устал, но на этот раз жалким не выглядел. Даже мельком не взглянув в сторону костра, он сразу подошёл к шалашу, прислонил лопатку и быстро забрался внутрь. Старик, наблюдая за мальчиком, улыбался, но продолжал делать вид, будто крепко спит. Дождавшись темноты, он тоже залез в шалаш и, как обычно прижав к себе мальчика, уснул, теперь по-настоящему.

* * *

– Пойдём посмотрим, – предложил старик пробудившемуся мальчику.

Они спустились к реке и подошли к яме, выкопанной мальчиком. Так же, как и к первым двум ямам, к ней от реки был подведён арык, и вода уже наполнила яму до краёв. Арык был слишком извилистым и довольно мелким. Старик недолго молча взирал на творение мальчика, затем опустился на колени и стал медленно, но уж очень тщательно, как показалось мальчику, засучивать рукава. Мальчик, видя действия старика и догадываясь о его намерениях, порывисто вытер кулачком под носом и отступил на шаг, не отводя напряжённого взгляда от его рук. Старик подался вперёд, основательно упёрся одной рукой в землю, а вторую сунул в воду. Когда вода дошла ему до локтя, он замер и как-то с досадой опустил голову. Увидев, что старик так легко и быстро достал рукой до дна ямы, мальчик понял, что малая глубина очень сильно расстроила его. К тому же в яме не оказалось рыбы. От огорчения мальчик тут же закрыл глаза и сжал губы.

Он так и стоял с закрытыми глазами, пока не услышал, как мимо прошёл старик, и только после этого разомкнул веки и оглянулся. Старик направлялся к подъёму к шалашу. Мальчик виновато побрёл следом. Поскольку в третьей яме рыбы не было, а старик не подошёл к своим ямам и не намекнул ему сделать это, мальчик не решился ловить рыбу сам, и в этот вечер они улеглись спать без еды, причём старик первым забрался в шалаш.

* * *

Утром, когда старик проснулся, мальчика, вопреки его ожиданию, рядом не оказалось. Услышав приглушённые звуки, изредка доносившиеся от реки, старик направился к спуску и увидел сверху, как мальчик, блестя мокрым тельцем, в одних штанах, собирает разбросанные им же камни, тяжёлые подтаскивая к своей яме и складывая там, возле заметно подросшего земляного бугра с воткнутой в него лопаткой, а лёгкие бросая туда издали. Старик заметил, что и арык, тянувшийся к яме, стал намного ровнее прежнего, оттого и смотрелся короче, к тому же теперь он явно был значительно глубже. Зевнув, старик удивлённо почесал затылок, провёл ладонями по лицу, растирая кожу на щеках, и протёр глаза, словно убеждаясь, что всё это ему не мерещится, а видится наяву, затем, поёживаясь от утренней прохлады, вернулся к шалашу и принялся разжигать огонь на месте остывшего за ночь кострища. Сняв с треноги казанок, старик приподнял его крышку, недолго постоял, задумчиво разглядывая его пустое нутро, после чего решительно направился к реке.

После полудня в бурлящем казанке, источая ароматные запахи, варилась рыба, впервые выловленная мальчиком в своей яме, над которой он трудился долгих два с половиной дня.

* * *

Прошло ещё два дня, в течение которых старик и мальчик бездельничали и вдоволь наедались рыбой, при этом старик был очень улыбчив, а мальчик часто и звонко смеялся. Если старик так щедро улыбался в первый день отдыха по причине довольства поведением мальчика, не бросившего начатого дела на половине пути и, несмотря ни на что, завершившего всё так, как надо, а во второй день – от окончательно утолённого голода, то мальчик радовался поначалу лишь тому, что наконец-то закончились мытарства, учинённые ему ставшим вдруг странным дедушкой, а потом визжал, пытаясь таким образом наперёд ублажить все возможные его прихоти, понравиться ещё больше, так как начинал действительно бояться дедушку.

* * *

Мальчик пробудился легко и спокойно. Старика рядом уже не было. Выбираться из уютного шалаша пока не хотелось, и поэтому он вольготно лежал, закинув руки за голову, ногу на ногу, разглядывая пальцы правой ноги, которыми он ловко цеплялся за свисавшую в проёме витую веточку, то оттягивая её, то плавно отпуская. В какой-то момент ему надоело это скучное занятие, и он наконец выбрался наружу.

Старика мальчик увидел не сразу. Тот появился из-за деревьев, что росли плотной стеной вдоль спуска к реке, шагах в тридцати от шалаша. Перекинув через плечо верёвку, он медленно тащил за собой волоком невероятно толстую связку свежесрубленных длинных прутьев, поначалу в густой тени показавшихся мальчику стволом огромного дерева. По мере приближения старика мальчик всё напряжённее всматривался в его лицо, и, когда он в десяти шагах от шалаша сбросил с плеча верёвку, выпрямился и поднял глаза, мальчик понял, что старик вновь задумал делать нечто серьёзное и уже, как стало очевидным, начал усиленно трудиться. По суровому, холодному взгляду, по крепко сжатым губам и нервно раздутым ноздрям, по чётко выверенным решительным движениям мальчик, уже неплохо зная суть таких перемен, безошибочно догадался, что старик несколько дней будет что-то творить, и это что-то будет обязательно полезным, но полезным оно будет потом, в конце работы, а в эти дни, с досадой подумалось мальчику, они опять будут голодать. Последняя мысль была самой огорчительной, и от благодушного настроения в один миг ничего не осталось. Он обречённо склонил голову, пошатнувшись, развернулся и побрёл к шалашу. «Почему нельзя и работать, и есть одновременно?» – недоумевал мальчик. Он не мог понять столь странного отношения старика к решению такого, казалось бы, простого вопроса.

Мальчик уже полез было внутрь шалаша, как вдруг его осенила куда более важная мысль. Он замер, а потом подался назад и вновь выпрямился. Он понял, что всё, что будет делать в эти дни старик, придётся потом повторять и ему самому, как это было с копанием ямы у реки, и решил наблюдать за работой, дабы потом не мучиться от незнания дела и не уставать от исправления допущенных ошибок.

* * *

Притащив до полудня ещё очень много связок из прутьев и оставив их на равном отдалении вокруг шалаша, старик, отдохнув, до вечера выкопал множество глубоких, но узких ямок, также вокруг шалаша, на расстоянии десяти шагов от него, и на этом завершил дневную работу.

На следующее утро он нарубил в лесу толстые колья высотой с себя, приволок их в связках и разложил по одному возле приготовленных ямок. Затем перетаскал в мешке камни, те, что они с мальчиком складывали на берегу, и оставил по несколько штук у каждой ямки. После старик начал устанавливать колья. Только в одном месте, заметил мальчик, старик не выкопал ям, и это место теперь бросалось в глаза, отчего он несколько раз хотел сказать старику о допущенной ошибке, но так и не решился. Когда колья заняли свои места в ямках, торча из них в разные стороны, старик стал выравнивать каждый, придерживая одной рукой, а другой забрасывая к основанию камни.

Ближе к вечеру все колья были ровно выставлены. Теперь же, спеша до темноты завершить работу, старик, взяв в руки толстую палку, начал ею плотнее вбивать камни, вкруговую обходя каждый кол, после чего засыпал ямки до самого верха землёй, крепко вдавливая её каблуком сапога.

Ночь опустилась в ущелье, когда старик потрогал последний кол и, довольный его упругой устойчивостью, направился к шалашу, куда перед его приходом быстро забрался мальчик.

* * *

Весь следующий день старик и мальчик отдыхали, утоляя голод наваристым рыбным супом. В полдень старик прилёг и задремал под деревом, оставшимся внутри кольца из вкопанных кольев. Мальчик тем временем прошёлся вдоль кольев, потрогал каждый, замерил шагами расстояние между ними, подошёл к тому месту, где старик оставил слишком большой промежуток между кольями, также замерил его шагами, затем спустился к реке и стал бросать камни от ям ближе к тропе, ведущей наверх. Когда камней набралось довольно много, он, поглядывая на старика, тихо подошёл к шалашу и взял мешок. Стараясь не шуметь, он складывал в мешок камни и волоком затаскивал наверх. Так он проделал несколько подъёмов, высыпая камни под кустом. Сочтя достаточным их количество, мальчик положил мешок на место и улёгся в прохладную тень дерева, недалеко от старика, пытаясь дышать как можно тише, дабы старик не услышал его и ни о чём не догадался.

* * *

На заре старик пробудился и обнаружил, что мальчика рядом нет. Он выбрался наружу и увидел его спящим у кострища, а перед входом в шалаш, на том месте, где оставался свободный промежуток, уже были вкопаны два кола, угаданные мальчиком как вход на внутреннюю территорию вокруг шалаша. Старик сразу всё понял, тихо подошёл к этим кольям, потрогал их на прочность и, довольный результатом, улыбнулся, вновь посмотрев на мальчика.

* * *

Следующие дни старик и мальчик, пропуская гибкие длинные прутья между вкопанными кольями, сооружали плетень вокруг жилища и к концу третьего дня полностью, вместе с калиткой, завершили работу, после чего сытно поели и улеглись в шалаше, сразу же погрузившись в сон.

* * *

– Дедушка, а скажи мне, вот ты всегда называешь меня «мальчик». Это что? – сидя возле реки и глядя на то, как старик умывается, спросил мальчик. – Я называю тебя «дедушка». А это что?

Старик вышел из воды, вытер руки и лицо, затем подошёл к мальчику и присел рядом. Мальчик всё это время терпеливо ожидал ответа.

– Это, мальчик, обращение наше с тобой в соответствии с нашим возрастом в зависимости от того, кто из нас с тобой сколько прожил. «Мальчик» значит, что ты прожил пока ещё очень мало. Вот ты же многого не знаешь, что окружает нас, и как это всё называется, и для чего нужно. А почему ты этого всего не знаешь? Потому что прожил очень мало. А почему я знаю много и объясняю всё тебе и показываю? Потому, что я прожил уже много и всё это успел узнать. Когда я был таким, как ты, мне тоже всё объясняли и показывали, как теперь я это делаю с тобой. Потом я стал подрастать и узнавать сам. Так происходит всегда. Ты понимаешь меня? – спокойно говорил старик, изредка поглядывая на мальчика.

– Да, дедушка, понимаю. Это по возрасту, – кивнул мальчик. – А меня ты всегда будешь называть мальчиком?

– Нет, мальчик, так я буду называть тебя, пока ты немного не подрастёшь. Пройдёт ещё пять зим, и я буду звать тебя юношей. Ты ведь знаешь, что такое зима? Это когда холодно и идёт снег. Потом, когда пройдёт ещё пять зим, я буду звать тебя мужчиной, и ты будешь так называться очень долго. И только после этого тебя тоже будут называть дедушкой, как ты теперь зовёшь меня. Вот как будет, – старик посмотрел в глаза мальчика, улыбнулся и кивнул.

– А, вот так, да? Понимаю. Потом юноша, мужчина и дедушка. Нужно считать зимы. Запомнил… Дедушка, а если бы ты был не один и я не один, тогда как? Ты бы окликнул меня, а такие, как я, мальчики тут же прибежали бы к тебе. И ты бы запутался, и мы бы тоже. Как тогда было бы? – почёсывая голову, спросил мальчик.

– Вот об этом я тоже хотел поговорить, правда, чуть позже. Но раз ты сам спросил, то объясню, как люди различаются при обращении друг к другу. Слушай. У каждого человека есть имя, и они, эти имена, все разные, чтобы отличать всех друг от друга. Это похоже на то, как мы называем ту или иную гору, или речку, или долину. Вот, к примеру, мы с тобой ходили по лесу и собирали разные ягоды, грибы, коренья, травы, видели много разных птиц и зверей. Помнишь? Когда я показывал их тебе, то называл по-разному. Каждое по-своему. Вот как я называл их, это и есть имя каждого из них. А для чего это всё? А для того, чтобы мы отличали их между собой и могли объяснить всё о них кому-то, ну конечно же, и запомнить. У людей почти так же, все имеют имена. Понимаешь меня? – спокойно объяснял старик.

– Не очень, дедушка. Вот я называю тебя дедушкой, но это же твой возраст. А ты меня называешь мальчиком, но и это тоже возраст. Тогда что такое имя? – продолжал увлечённо расспрашивать мальчик. – Вот у тебя, дедушка, есть имя?

– Ты очень внимательно слушаешь меня, мальчик, и многое понимаешь, – старик, улыбаясь, погладил его по голове. – Это меня очень радует. Ты прав, у меня есть имя.

– А как твоё имя, дедушка? Ты никогда мне об этом не говорил. Выходит, что и у меня есть имя? И о нём ты тоже не говорил. Почему, дедушка? Потому, что мы только вдвоём? – вполне резонно заметил мальчик.

– И не только поэтому, мальчик, – соглашаясь с его доводом, произнёс старик. – У меня есть имя, но у тебя его пока нет. Я дам тебе его позже, когда ты станешь юношей.

– Дедушка, а тебе имя дали тоже тогда, когда ты стал юношей?

– Нет, мне дали имя при рождении, – задумчиво ответил старик.

– А мне почему не дали, дедушка? – удивился мальчик.

– Это сложно пока объяснить, мальчик. Видишь ли, ты не такой, как я. Ты другой и особенный. Об этом я пока не могу тебе сказать. Это не моя тайна, но её я смогу раскрыть тебе в день нашего с тобой расставания, – вздохнув, проговорил старик и поднялся, давая понять мальчику, что на этом разговор завершился.

– Дедушка, а как твоё имя? – мальчик тоже поднялся, не сводя глаз со старика.

– Я открою его тебе в тот же день, – погладив мальчика по голове, ответил старик и хотел было уже идти.

– Какого нашего расставания?! – напугался мальчик. – Ты бросишь меня здесь одного? Не надо этого делать, дедушка! Я прошу тебя! Не оставляй меня одного! Я боюсь, – мальчик вдруг опустил голову и заплакал, сотрясаясь всем хрупким телом.

– Ну что ты, что ты… – старик подошёл и прижал его к себе, поглаживая широкой ладонью по маленькой головке. – Не плачь, мой мальчик, это случится не скоро. Это будет потом. Пройдёт ещё очень много времени, и ты уже вырастешь, и будешь очень сильным и храбрым, и многое уже познаешь и будешь уметь. Не бойся, мой славный мальчик, и не плачь.

* * *

…Прошло десять лет с той поры, как старик привёл в горы мальчика. Они обитали в этих уединённых местах тихо и дружно, не спускаясь к людям и всячески избегая встреч с ними. Старик всё это время учил его премудростям жизни, терпеливо рассказывая обо всём, о чём знал, и обучая всему, что умел сам. Мальчик, становясь юношей, с огромным интересом и желанием впитывал знания и умения, которыми щедро делился наставник, и наливался силой и ловкостью, обретая крепкое и стройное тело. Старик постепенно угасал, иссыхая плотью, становясь медлительным и быстро утомляющимся, и лишь умные глаза с тёплым понимающим взором оставались неизменными, радуя юношу и всячески поддерживая в нём силу духа, не давая ни на миг ощутить всю тяжесть их существования или же почувствовать предстоящую разлуку и последующее одиночество.

Все эти годы старик подвергал воспитанника всевозможным испытаниям. Он устраивал дни голодания и дни насыщения, дни жажды и дни её утоления, дни полного молчания и дни нескончаемых разговоров на разные темы, дни абсолютного безделия и дни изнуряющего труда, дни высказывания огорчительных недовольств и дни добрых откровений, дни вопросов и дни ответов, и всё это неустанно чередовал, постоянно придумывая что-то новое. Он не возлагал это только на своего подопечного, а переживал и преодолевал всё вместе с ним, разделяя на двоих. Всякий раз после очередного испытания старик спрашивал о том, какой из дней понравился или не понравился ему и почему, и слушал ответы очень внимательно, пытаясь понять, каким человеком растет юноша.

* * *

В один из дней юноша пробудился и увидел, что старика рядом нет. Было ещё темно, но уже скоро должен был наступить рассвет. Юноша вышел из жилища, построенного когда-то давно из камня и дерева, и обошёл всю округу, однако так и не нашёл старика. Присев возле стены на бревно, он стал было ждать, но скоро встал и направился к тропе, ведущей наверх, к пещере, в которой когда-то, очень давно, они побывали вместе и которую после этого больше никогда не посещали. С первыми лучами светила, ярко мазнувшими по горным вершинам, юноша взошёл на площадку перед пещерой и сразу увидел посох старика, прислонённый к каменному ограждению площадки, возле которого на земле лежала кривая палка. Не решаясь войти внутрь пещеры, он подошёл к посоху, осторожно коснулся его рукой и присел на камни рядом.

Спустя некоторое время из пещеры послышались шаркающие шаги, и из проёма, держась рукой о стену, появился старик. Увидев его, юноша поднялся. Он впервые видел старика вне жилища без головного убора, с одной лишь лентой на голове, перетягивающей длинные седые волосы. Лёгкий порыв горного свежего ветерка тут же подхватил пряди. Старик остановился, прищурился, подставив лицо первым солнечным лучам, затем посмотрел на юношу и протянул к нему полусогнутую руку. Юноша тут же подбежал и очень аккуратно взял его под локоть. Старик кивнул в сторону посоха, и юноша медленно и заботливо проводил старика до места, где он, не отпуская подставленной руки, опустился на камень и тяжко вздохнул. Юноша сел перед наставником на землю, не сводя глаз с его лица.

Старик словно не замечал присутствия юноши. Слегка запрокинув голову, он посмотрел на вершину горы, улыбнулся каким-то своим мыслям, затем, перестав улыбаться, заскользил взглядом по склону, будто оценивал крутизну, задумчиво осмотрел вход в пещеру и только после этого взглянул на юношу, внимательно всматриваясь ему в глаза, словно проникая в самую душу. Юноша под этим проницательным взглядом почувствовал себя не очень уверенно и неловко заёрзал. Заметив это, старик, подняв посох, вытянул руку с ним и посмотрел на тень. Юноша тоже стал смотреть на неё.

– Что ты видишь? – уставшим и обессиленным голосом спросил старик.

– Тень от посоха, дедушка, – пожав плечами, ответил юноша.

– А какая она, тень?

– Такая же, как и сам посох, прямая.

– Верно, юноша, – слегка кивнул старик. Затем, опираясь на посох, поднял лежащую под ногами кривую палку и поставил её возле посоха. Юноша следил за всеми действиями.

– А у этой палки какая тень? – снова спросил старик.

– Такая же, как и сама палка, кривая, – вновь пожав плечами, ответил юноша.

– А теперь скажи мне, юноша, у прямого посоха может быть кривая тень? А у кривой палки прямая тень бывает?

Старик смотрел прямо в глаза воспитанника.

– Нет, дедушка, ничего такого не может быть, – улыбнулся юноша.

– Верно, юноша. А теперь запомни то, что я тебе скажу. У кривой палки никогда не может быть прямой тени, равно как и у прямой не может быть кривой тени. Помни о моём посохе всегда. Однажды ты поймёшь, что это всё означает. Заодно и узнаешь, важно ли это помнить при жизни среди людей, – старик замолчал, убрал палку и посох и устало вытер пот с лица. Юноша смотрел на него.

– Теперь, юноша, слушай меня ещё внимательней, – старик вздохнул. – Мы с тобой прожили здесь долгое время. Настолько долгое, что ты из маленького, слабого и несмышлёного мальчика превратился во взрослого, сильного и умного юношу. Я уже очень стар. Мои силы истощены. Мои знания и умения достигли своего предела. Больше, чем я тебе уже дал, дать не могу. Всё, что я скажу теперь, очень важно для тебя и для твоего будущего. Прими это всё спокойно и постарайся быть мужественным. В этот зарождающийся день мы с тобой расстанемся навсегда. Прежде чем я открою тебе все тайны, связанные с тобой и с нашим пребыванием здесь, выслушай мою последнюю просьбу, – старик ненадолго замолчал, что-то обдумывая, затем продолжил: – В этой пещере, если ты помнишь, есть шесть ниш. Пять из них заполнены, а шестая пуста. Так вот, в этих пяти нишах покоятся тела очень значимых для меня людей. Когда-то давно, когда мы с тобой впервые посетили эту пещеру, я обещал тебе рассказать об одном из них. Его тело в пятой нише. Это был мой наставник. Он научил меня всему, что помогло мне жить и достичь определённых высот среди людей, и показал мне это место. Здесь же мы и расстались с ним, как теперь я расстаюсь с тобой. Его тело я поместил в ту нишу. Ты, юноша, разместишь моё тело в последнюю нишу. Это и есть моя последняя просьба к тебе, – старик поджал губы и задумчиво кивнул.

Юноша отвёл взгляд и низко опустил голову.

– Я благодарен тебе, Яншенук. Ты всё понял правильно и воспринял мою просьбу так, как я и ожидал, – спокойно произнёс старик.

Юноша вздрогнул, поднял голову и напряжённо посмотрел старику в глаза.

– Да, ты не ослышался, твоё имя Яншенук. Пришло то время, когда ты должен узнать о том, кто ты, откуда ты и почему оказался здесь со мной… Ты сын человека по имени Силкер, брата Фатих-шаха, светлейшего шаха канглов. Я его визирь. Моё имя Каплан. Твой отец, будучи на охоте с одним из высокопоставленных военачальников, повздорил с ним и убил и его, и его юношу-сына за нанесённое оскорбление, тем самым начав кровную вражду между вашей семьёй и семьёй убиенных твоим отцом. Тогда пролилось очень много крови с обеих сторон. Всюду начались бунты и столкновения между сторонниками твоего отца и того военачальника. Твой дядя Фатих-шах всячески пытался успокоить народ и призвать его к порядку, но старания не приводили к должному результату. На сторону убитого встали преданные ему войска. Они требовали казни твоего отца и тебя, поскольку ты был его единственным сыном. Кровь за кровь требовали они. Фатих-шах был вынужден казнить брата, твоего отца, и казнить тебя, – старик замолчал, глубоко вздохнул и продолжил: – В назначенный день на главной площади палачи прилюдно обезглавили твоего отца и мальчика твоего возраста, объявленного для всех сыном Силкера, брата Фатих-шаха. Как ты понимаешь, того мальчика казнили вместо тебя. Он был единственным сыном бедняка в одном из дальних стойбищ. Фатих-шах поручил мне, своему визирю, найти подходящую семью и любой ценой привезти к нему мальчика, похожего на тебя и по возрасту, и по внешности. Он дал мне много золота для выкупа этого мальчика. Я нашёл такую семью и предложил им выкуп за сына, но родители отказались продавать его, и тогда я их убил, а сына привёз на казнь вместо тебя. Узнав о том, что я не сумел договориться с его родителями и лишил их жизни, Фатих-шах вверил мне тебя на воспитание и удалил нас с тобой из своих земель, дабы никто не узнал о его тайне, ставшей таковой и для нас с тобой. Моё исчезновение он объяснил и моей семье, и всему народу как мою случайную погибель, произошедшую со мной на реке Яксарт. В общем, Яншенук, меня для всех нет в живых. Я утонул в речных потоках, – старик тяжко вздохнул, замолчал и опустил голову.

Яншенук тоже сидел с низко опущенной головой и часто вытирал глаза.

– Своих родителей я не видел и ничего ни о них, ни о своей семье не знал. Я был круглым сиротой. Ходил по стойбищам, ночевал со скотом и ел вместе с ним, пока однажды меня не увидел этот человек, что покоится в пятой нише в пещере. Он забрал меня в эти места и научил всему, что знал и умел сам. Потом он состарился и умер, оставив меня одного. Я исполнил его последнюю волю и покинул эти места, думая, что навсегда. Всем, чего я достиг в своей жизни, став визирем могущественного правителя канглов Фатих-шаха, я обязан этому человеку… Теперь ты знаешь всё и даже своё имя. Я исполнил обещанное и Фатих-шаху, и тебе. Как жить дальше, решай сам, Яншенук, но здесь тебе не нужно оставаться. И возвращаться сюда тоже. А теперь иди к жилищу. Я остаюсь здесь. Утром вернись сюда в последний раз и исполни мою просьбу. Прощай. Пусть Небеса определят тебе достойную судьбу, – старик поднялся.

Яншенук тоже встал на ноги. Старик протянул к нему руки, и Яншенук в последний раз шагнул в объятия единственного близкого человека.