Юэчжи, в отличие от дунху, оказали хуннам сильнейшее сопротивление, но выдержать их натиска не смогли и, неся огромные потери, отступили дальше на запад. На этот раз поход возглавил сам великий шаньюй. Все понимали, что он мог направить на юэчжей чжуки-вана правого крыла, но, помня о том, что у него свои счеты с ними, поскольку у них он находился в заложниках, будучи сыном шаньюя рода Си Люаньди, восприняли его действия как личную месть за весь позор, который ему пришлось пережить, пребывая в их власти. Оставив в новых завоеванных землях сильные гарнизоны, назначив властителей, великий шаньюй победоносно вернулся в свою ставку.

Из черепа поверженного правителя юэчжей он повелел изготовить чашу.

Земли созданной им державы хуннов значительно расширились и на запад, и на восток. Великий шаньюй набирал силу, но никто не знал, куда теперь он обратит свой взор. Завершив очередной поход, он разрешил всем войскам встать на длительный отдых. Но прежде чем полководцы и воины вернутся к семьям, он повелел распределить добычу. Никто из его подданных не остался без своей доли. Семьи погибших воинов и военачальников были особо отмечены и по его велению все без исключения получили от своих властителей подобающие им вознаграждения.

Вера у народа в своего молодого, но мудрого правителя крепла изо дня в день и все больше возрастала с каждым его справедливым решением.

* * *

Прошел еще один год.

– Столица циньской империи сожжена. После смерти основателя империи, случившейся почти три года назад, его сын, унаследовавший власть, еще более ужесточил свое правление, чем вызвал недовольство почти всех власть имущих и неповиновение народа, – начал Тюйлюхой и пригубил чашу с напитком. Он и Гуан Си находились в его юрте. Они расположились на расстеленных шкурах, утоляя жажду прохладным крепким кислым кобыльим молоком. Гуан Си был облачен в хуннское одеяние из кожи. Сделав большой глоток, вытерев рукой рот, Тюйлюхой продолжил: – Некий Чэнь Шэн, выходец из обычной бедной семьи, за годы службы в армии ставший десятским, а потом и сотским, два года назад возглавил бедноту, костяк всех бунтовщиков. Год назад он уже имел под рукой достаточно крупный отряд. Император послал против него свои войска под командованием военачальника Чжан Ханя, но в это же время против самого императора выступил полководец из земли Чу, некий Сян Юй, ставший уже главным военачальником над объединенными силами нескольких бывших царств, большей частью состоявшими из чуского войска. Переправившись через Хуанхэ, он велел затопить все суда и лодки, чтобы больше не отступать и идти до конца. Ему удалось сходу вклиниться в армию Чжан Ханя, разделить ее надвое, окружить обе ее части и разгромить каждую по отдельности. Он казнил около двухсот тысяч циньских воинов. Сяньян пал вместе с династией императора.

Гуан Си внимательно слушал Тюйлюхоя. Он догадывался о том, что тот был так подробно осведомлен о событиях в соседней южной империи благодаря своим многочисленным лазутчикам.

– Теперь там творится что-то невообразимое. Каждый из военачальников Сян Юя, его сподвижников, получил в свое владение какую-то часть империи, но не все остались довольны таким дележом. Сян Юю же отныне противостоит правитель бывшего царства Хань, некий Лю Бан. К чему это все приведет, пока никому неизвестно, – Тюйлюхой замолчал, рассматривая деревянную чашу, вертя в руке.

– Я не встречался ни с кем из них, но в свое время был наслышан о Лю Бане, – задумчиво произнес Гуан Си. – Он очень решительный человек. Сдается мне, что он выйдет победителем в их противостоянии.

Тюйлюхой посмотрел на него, но промолчал.

– Город Сяньян сперва был столицей царства Цинь, а после этого стал и столицей всей империи. Ему было почти сто пятьдесят лет. Теперь его уже нет. Ту Доу как всегда оказался прав. Его давнее видение снова сбылось. Династии Цинь было суждено просуществовать всего четырнадцать лет, – Гуан Си тяжело вздохнул и пригубил чашу.

– Я понимаю тебя, Гуан Си, ведь это твоя родина, и ты небезразличен к ее судьбе, но не сказать тебе обо всем, что там творится, я не мог. Ты должен это знать, – взглянув на него, произнес Тюйлюхой.

– Благодарю тебя, Тюйлюхой, за понимание и твою искренность, – Гуан Си посмотрел ему в глаза. Тот слегка кивнул, прикрыв веки.

Какое-то время они оба молча смотрели на огонь в очаге, каждый думая о своем.

– Мне было пять лет, когда умер правитель царства Цинь Чжуан Сян-ван и на его место взошел его тринадцатилетний сын Ин Чжэн, будущий император объединенного Китая Цинь Ши-хуанди. Ди на нашем языке означает император, хуанди, это значит высочайший император, а ши значит первый. Так вот, когда мне исполнилось семнадцать лет, я решил вступить в его армию, что и сделал. К тому времени прошло уже четыре года, как он начал войну с шестью соседними царствами. Она продлилась еще долгих тринадцать лет, прежде чем он покорил их, впервые создав империю. Когда я достиг двадцатипятилетнего возраста, он мне пожаловал титул да цзяна, генерала. Всю свою жизнь с юношеских лет я провел в походах. Однажды случилось так, что я потерял семью и позже угодил на каторгу, где провел один год. Мне уже сорок четыре года и у меня нет ни семьи, ни титула, ни родины, – впервые поведал о себе Гуан Си. Высказав свое самое сокровенное, он замолчал.

Тюйлюхой был тронут до глубины души его откровением. Они оба долго молчали.

– Гуан Си, ты прости меня, может быть, это не очень к месту, но могу ли я спросить тебя? – понимая его состояние, но в то же время чувствуя неловкость от затянувшегося молчания, деликатно обратился к нему Тюйлюхой.

– Да, конечно, Тюйлюхой, – с готовностью ответил тот.

– За что ты был осужден на каторгу? – спросил Тюйлюхой.

– Это была какая-то странная и запутанная история. Я понял одно. Кто-то очень хотел избавиться от меня. Может быть, и совсем, но ему или им удалось устранить меня лишь ненадолго, но с плохими для меня последствиями. Начну с того, что император, придя к власти над царствами Чу, Ци, Хань, Чжао, Вэй и Янь и создав империю, очень изменил жизнь в ней. За столь короткий период для установления и закрепления своей абсолютной власти он успел воплотить в жизнь ряд важнейших своих замыслов, среди которых и конфискация оружия у всего населения империи с целью полного разоружения разбитых им армий этих шести царств, и образование тридцати шести уездов с целью упразднения границ между бывшими самостоятельными царствами, и переселение в столицу ста двадцати тысяч знатных семей и купцов из указанных царств с назначением на места смененных правителей верноподданных выходцев из родного царства Цинь. В целях личной безопасности выстроил вокруг Сяньяня много дворцов, соединенных между собой дорогами, скрытыми от глаз земляными валами, чтобы бывшие и новые злоумышленники не могли знать, где именно находится он. Для обладания информацией обо всем творящемся в огромной империи, и особенно в среде своих врагов, он наводнил страну множеством шпионов. Он ввел единые деньги и письменность, единую систему мер, весов, летосчисления и проложил новые дороги. Ты ведь знаешь, что еще за шесть лет до смерти он велел отправить на север огромное войско под командованием Мэн Тяня, чтобы отвоевать у твоего народа Ордос и обезопасить границы, начав строительство Ваньли чанчэн. Вместе с войсками пришли десятки тысяч рабов, преступников и общинников. Чуть позже для закрепления и освоения этих территорий он переселил в новые земли почти пятьдесят тысяч семей из внутренних уездов, освободив их от налогов и повинностей. Вместе с ними он разместил и военные гарнизоны. Они стали снабжаться продовольствием на местах с возделываемых новых земель, что значительно облегчило их содержание, так как избавило его от необходимости регулярно отправлять в эти регионы огромные караваны с провизией. В общем, он много успел сделать. Так вот, среди его замыслов был и еще один, который он тоже успел осуществить.

Когда-то очень давно, больше трехсот пятидесяти лет назад родился некий Кун фу цзы. Когда он родился, его отцу Шулян Хэ было уже шестьдесят три года, а матери Янь Чжэнцзай было всего семнадцать лет. Она была его третьей женой. От первой родился слабый, больной сын Бо Ни. У второй же детей не было. Сам Шулян Хэ был из знатного рода Кун. Его предок по имени Вэй-цзы был очень предан императору династии Чжоу Чэнь-вану и за это получил царство Сун и титул чжу-хоу. Со временем его род обеднел. Когда Кун фу цзы было полтора года, его отец умер, а две старшие жены выжили из семьи его мать вместе с ним. Она переехала в город Цюйфу, где и растила сына. Она всегда рассказывала ему о знатном его происхождении. Он рос и впитывал это. Из-за бедности он много работал и учился, так как очень хотел стать знатным и богатым. В девятнадцать лет он женился, и у него родился сын Ли, известный нам как Бо Юй. В царстве Лу сначала Кун фу цзы назначили в чин распорядителя амбарами, потом повысили до ответственного за весь скот. Но это было время заката империи Чжоу, и он понял, что особых высот ему уже не достичь. Он подал в отставку и отправился в дорогу, дабы познать жизнь.

Я не сказал тебе, что имя Кун фу цзы означает достопочтенный учитель Кун. Он поучал, что власть императора уподобляется власти отца, а отношения правящих и подданных уподобляются семейным отношениям, где младшие зависят от старших. Младшими он называл всех простолюдинов, а старшими называл всех благородных мужей. Он говорил, что государство не самоцель, а средство обеспечения блага народа. Главное, что я хорошо усвоил из его учений, заключается в том, что нельзя делать человеку того, чего не желаешь себе. Он везде об этом говорил. Когда он вернулся домой, ему было уже шестьдесят лет. До самой смерти он работал над своей основной книгой Чуньцю, что означает весна и осень. Потом его ученики составили книгу Лунь Юй, что означает беседы и суждения. Однажды на вопрос одного из учеников: «Как управлять государством?» он ответил: «Нужно следовать календарю династии Ся, ездить в повозках династии Инь, надевать шапки династии Чжоу, исполнять ритуальную музыку времен Шуня и У-вана». Он предлагал сохранять все свои традиции. Он сказал, что они хороши уже потому, что они традиции. Вот так он ответил ученику. Императору его учения были не по нраву. Он повелел сжечь все его книги. И не только его. Он велел оставить книги о сельском хозяйстве, медицине и истории династии Цинь. Что интересно, он приказал сделать копии с книг Кун фу цзы и велел хранить их в его дворце. Таким образом император осуществил еще один свой замысел. У меня была одна книга этого Кун фу цзы, переписанная на шелк. Я ее прятал от всех в доме одного моего родственника. К ому-то все-таки удалось узнать о ее существовании. Когда пришли за ней, мой любознательный родственник, видимо тоже зная о ней, почти успел ее сжечь, но, к моему сожалению, остался небольшой клочок. Родич мой был больным и неграмотным человеком. Его не стали судить. Наказали меня. Вот так я и попал на каторгу. После этого я уже не доверял никому. Даже тем, кто пришел со мной в твою землю, – очень подробно поведал Гуан Си Тюйлюхою о причине своего попадания на каторжные работы.

– Да, действительно странная история. Так ты поэтому покинул страну? – спросил Тюйлюхой.

– Можно и так сказать. Другие причины уже не столь важны, – задумчиво ответил тот.

– Очень много успел сделать император. Одного не пойму. Он вроде как делал все для своего народа и в то же время не для него. Кун фу цзы был прав. Его бы у нас почитали. Наш великий шаньюй не знает о нем и о его учении, но поступает так, как будто знает все, чему он учил. Наш народ под его властью стал единой семьей и традиции все соблюдает. Как точно сказал учитель Кун! Нельзя делать человеку того, чего не желаешь себе. Нельзя. Ну надо же, как все просто, понятно и очень точно! – удивлялся поведению усопшего императора, соглашался с учителем и восхищался поступками своего правителя Тюйлюхой.

– Да, выходит так. Где-то знают о том, как надо жить, но не живут так, как надо. А где-то живут так, как надо, но не знают, как живут, – рассудил Гуан Си.

Тюйлюхой взглянул на него, задумался на миг, потом кивнул, соглашаясь с ним.

* * *

Югюлюй все больше времени проводил в обществе Гуан Си и его людей. Лао Кэ неустанно обучал его искусству ведения боя. Мальчик уже умело владел мечом и копьем, метко стрелял из лука и в пешем порядке, и на полном скаку на коне. Он был очень способным молодым человеком и усваивал все с первого раза, чем не мог не радовать своего терпеливого учителя. Шли дни, и одно из его качеств стало особенно выделяться. Он очень осознанно подходил ко всему, что он делал. Пытливый ум, живой интерес, здоровое любопытство и повышенное внимание к мелким, но значимым деталям выказывали в нем наличие черты, характерной для сильного и умелого воина. После обучений с Лао Кэ Гуан Си занимался с ним стратегией ведения сражений. У подножья холма, где находилась юрта, на земле он и его люди создали для мальчика из песка, глины и прочих подручных приспособлений целый маленький город с присущими ему защитными стенами с башнями, вышками и бастионами, со рвами с водой и с множеством других оборонительных укреплений. Здесь Ту Доу от всей души проявлял свои умения работы с сырой глиной. Джан Ву прививал мальчику навыки ведения разведки и поведения в тылу врага. Югюлюй настолько увлекся занятиями, что на какое-то время забыл даже о своих любимчиках хаптагаях. С самого раннего утра он бежал к ним и возвращался к матери на закате, слегка утомленный, но очень довольный прошедшим днем, о чем свидетельствовали его сверкающие глазки. Мать поначалу была обеспокоена тем, что он почти ничего не ест при ней и по ее настоянию, но позже, узнав от него о том, что его хорошо и своевременно кормят Гуан Си и его люди, перестала переживать по этому поводу. Тюйлюхой же иногда верхом на коне подъезжал к холму и, не показываясь, наблюдал издали за сыном и его учителями. Их отношения и то, чем они занимались, были ему по душе. Лучших наставников, чем они, он уже не желал для сына. Однажды, когда он в очередной раз смотрел на них, он поймал себя на мысли о том, что Гуан Си и его люди могут обучать не только его сына, но и других детей и даже воинов, а может быть, подумал он, и самих военачальников. Возникшая вдруг идея ему очень понравилась.

«Все эти занятия с моим сыном полезны и интересны только для него, но для самого Гуан Си и его людей все это всего лишь забава и ничего больше. Таким образом они просто убивают все свое свободное время, которого у них теперь стало в излишке. Но служить – означает приносить пользу и своему властителю, и его людям. Отныне они будут обучать мои войска всему тому, чем владеют сами. Вот и появится у них служба, настоящая и весьма значимая. Может, и пригодится когда-нибудь. Пусть подготовят мне хотя бы одну тысячу воинов», – размышлял Тюйлюхой, возвращаясь к юрте.

* * *

Прошло какое-то время, и в небольшом отдалении от становища ваньци Тюйлюхоя по обеим сторонам небольшой реки его воинами по проекту Гуан Си был воздвигнут миниатюрный город с деревянными строениями в натуральную величину, обнесенный сперва частоколом, а потом, со временем, и глиняной стеной на земляных валах. По просьбе Гуан Си Тюйлюхой выделил ему пятьсот воинов с военачальниками для постоянного их обучения. Вначале они после ежедневных занятий возвращались в становище в свои юрты, потом Тюйлюхой повелел им перенести все свои жилища ближе к городу, чтобы они уже не теряли ни времени, ни сил на переходы. Занятия с ними уже не были неким подобием забавы. Условия постепенно усложнялись, а требования Гуан Си ужесточались. Все стало происходить всерьез. Обучения стали очень напоминать реальные боевые действия. Гуан Си разделил войско на две части, заменив все воинское вооружение на деревянную имитацию. Когда одна из частей под руководством самого Гуан Си штурмовала защитные сооружения города, то другая часть под присмотром Лао Кэ обороняла их. Затем обе части менялись местами. После каждого такого занятия Гуан Си лично проводил разборки учения, указывая на допущенные ошибки и отмечая верные действия. По завершении такого дня все воины валились с ног от невероятной усталости и едва добирались до лежаков. Существующая у хуннов тактика ведения сражений на расстоянии, при которой они осыпали противника стрелами, здесь была совершенно непригодной. Воин хунн без своего скакуна становился почти беззащитным и особой угрозы для врага не представлял. К тому же, как выявил Гуан Си, ни один воин не обладал должной выносливостью при ведении ближнего контактного боя, что, в свою очередь, свидетельствовало еще об одной его слабой стороне. О данных фактах он стал подробно информировать ваньци Тюйлюхоя. Тот выслушивал его очень внимательно. При этом его охватывали сразу два противоположных чувства. Он и огорчался и радовался одновременно. Первое исходило из того, что ему было неприятно слышать о каких-либо слабостях своих воинов, причем из уст хотя и бывшего, но генерала, выходца из среды потенциального противника хуннов. Второе же зиждилось на том, что слабости все-таки были выявлены и теперь, благодаря ему самому, руками этого же генерала, устранялись. Он понимал, что в данный период времени обучалась лишь малая часть его войска, но это, как он надеялся, было лишь началом воплощения его планов по изменению тактики ведения отдельных сражений. В общем и целом он был доволен тем, что все это происходило в вверенном ему войске, и особенно был горд от того, что именно ему в голову пришла такая нужная и очень важная идея. Он знал, что ничего подобного его задумке не было в вой сках всех других ваньци.

* * *

– Идет год ху, год тигра, затем придет год ту, год зайца, а потом наступит год лун, год дракона. В тот год начнется война твоего народа с моим. Великий шаньюй вернет некогда утерянные хуннами земли Ордоса в излучине Хуанхэ, где обитают лэуфань и баянь. Что будет дальше, Ту Доу не ведает. Ему пришло только такое видение, – сообщил Гуан Си.

Тюйлюхой и Гуан Си находились на охоте. Они расположились на отдых в тени дерева на пологом берегу небольшой реки. Тюйлюхой внимательно слушал своего советника. В этой местности в камышах в изобилии водились дзерены. В небольшом отдалении от них возле костра двое воинов под присмотром Туцу разделывали тушу добытого животного. Внешне оно было похоже на джейрана, но в отличие от него было крупнее размером и имело более широкую морду. Это был самец с сильно отклоненными назад рогами, которые у самок не росли. Аккуратно сняв с него светлую шкуру с красновато-желтым окрасом на спине, характерным лишь для летнего сезона, один из воинов расстелил ее на траве и стал складывать на нее куски кровавого мяса, которые ему подавал второй воин, сноровисто отрезавший их острым ножом от туши. Зная повадки животного, приходящего в летнее время на водопой ежедневно и выходящего на пастьбу перед рассветом и вечером, охотникам было нетрудно устроить засаду на него и добыть его.

– Твоя страна очень ослабла после падения династии Цинь. В ней почти нет единовластия, и постоянно ведется борьба за первенство среди множества сановников, желающих захватить правление в свои руки. Такое положение в ней как никогда становится подходящим для вторжения в нее, – выслушав Гуан Си, сделал вывод Тюйлюхой.

– Да, ты прав. Она теперь не в том состоянии, чтобы противостоять кому-либо извне, – задумчиво согласился Гуан Си.

– Земли Ордоса всегда принадлежали нам, и вернуть их рано или поздно все равно пришлось бы. За год до возникновения в Китае империи Цинь отец нашего великого шаньюя сумел отвоевать Ордос, но через семь лет после этого ваш император направил в те земли огромное войско под командованием Мэн Тяна, и хуннам пришлось отступить в степи Халхы, вновь утеряв всю власть в Ордосе. Великий шаньюй как-то сказал, что земля есть основа государства. Он прав и уже доказал это двумя походами на восток и на запад. Поэтому то, что должно случиться с этими территориями в нашей южной стороне, обязательно произойдет. Он вернет их, – резонно подметил Тюйлюхой.

– Как да цзян я понимаю всю создавшуюся ситуацию и согласен с тобой. Но как человек очень переживаю за свой народ, ведь больше всего пострадает именно он, а не те, кто жаждет власти, – с горечью произнес Гуан Си.

Они замолчали. Каждый из них понимал всю правоту своего собеседника. Говорить на эту тему еще о чем-то в таком положении для них не имело особого смысла.

От костра в их сторону потянуло запахом вареного мяса. День подступал к своей середине.

* * *

Передовые части армии хуннов по велению великого шаньюя остановили свое продвижение. Их дозорные отряды уже кружили перед мощным каменным заградительным сооружением, стеной, за которой простирались земли Ордоса. Воины вертелись на лошадях и с удивлением рассматривали ее с безопасного расстояния. Еще на дальних подступах они заметили, как на ней на сигнальных вышках появился дым. Десятитысячное вой ско ваньци Тюйлюхоя двигалось во второй колонне следом за тысячами передового ваньци также из южной группы вой ск на рыжих скакунах. Дозорные сообщали, что в ближайшей к ним башне имеются ворота, и на самой стене и всех ее башнях расположились вражеские лучники. Дорожа временем и делая ставку на внезапность, чтобы противник не успел подтянуть к стене основные силы, великий шаньюй повелел начать ее штурм и в первую очередь приказал завладеть воротами для прохода войск на его территорию. Передовой ваньци немедля двинул свои тысячи вперед. За каждой его сотней как всегда продвигалось несколько кибиток, загруженных колчанами со стрелами. Лавина за лавиной сотни его воинов проносились вдоль стены, метко осыпая стрелами ее защитников, быстро опорожняя свои колчаны, при этом неся потери от их лучников и рассыпаясь в разные стороны, подлетая к кибиткам, получая полные колчаны и вновь устремляясь в наступление. Битва началась, но к главной цели, к воротам, пока не удавалось приблизиться ни одному из воинов. Тюйлюхой наблюдал за их действиями и понимал, что такая тактика однажды и может привести к захвату башни с воротами, но был уверен в том, что на это уйдет много драгоценного времени. Он был готов по-своему приблизиться к воротам и овладеть ими и терпеливо ожидал приказа великого шаньюя на введение в сражение его войск. Вскоре он получил его и выдвинулся вперед, построив свои тысячи посотенно в несколько линий напротив стены. Дувэй его особой тысячи расположил свои отряды прямо напротив ворот, но за спинами тысячи другого дувэя. Так было задумано Тюйлюхоем. Каждый воин его войска на привязи за собой волоком по земле тащил большую связку сухого хвороста, перемешанного со свежей травой. Тюйлюхой начал атаку. Все девять его тысяч устремились к стене, поднимая пыль до небес. Особая тысяча была не похожа на все остальные. Она шла очень сомкнутыми плотными рядами, и в ней почти каждый воин имел притороченные по бокам бурдюки. В самом ее центре находилась кибитка по своим размерам вдвое длиннее и выше других, которую тянуло вдвое больше лошадей. Ее крыша была строго двускатной и усиленной многослойным покрытием из толстых воловьих и верблюжьих шкур. Первые линии воинов, приблизившись к стене и к башне, осыпав стрелами противника, оставили там связки хвороста и быстро уступили место следующим за ними. Так повторялось много раз, пока весь хворост не оказался под стенами и перед башней с воротами. Затем издали весь этот навал из хвороста был подожжен запаленными стрелами. Свежая трава в связках стала сильно дымить, создав непроглядную завесу. Теперь особая тысяча ускорила свое движение и стала стягиваться к главной повозке и вместе с ней к воротам в башне. Лучники на стенах и башне не видели врага из-за сильной задымленности, но продолжали вести стрельбу. Когда главная повозка оказалась вблизи от ворот, возничий и два десятка воинов распрягли ее и стали вручную подкатывать ее к воротам, после чего все забрались в нее. Всадники стали дружно и быстро обливать ее привезенной с собой водой, дабы она не вспыхнула от пылающего хвороста и от возможной атаки врага факелами и запаленными стрелами. Внутри повозки на цепях, прикрепленных к крыше, висело длинное тяжелое толстое бревно с заостренным передним концом, покрытым железом. Когда весь хворост стал выгорать и дымовая завеса стала рассеиваться, ворота уже едва выдерживали мощные удары тарана. Защитники башни не могли пробить крышу повозки ни стрелами, ни копьями и их попытки поджечь повозку не приводили к успеху, так как она была сильно увлажненной. Постоянно подлетавшие к ней воины хуннов бросали на ее крышу бурдюки с развязанными горловинами, из которых выплескивалась холодная вода. Прошло немного времени, и расщепленные в центре толстые деревянные ворота с грохотом разлетелись в разные стороны, освобождая проход. Сотни Тюйлюхоя, обтекая повозку, устремились в него. С высоты верхней площадки башни было видно, как тысячи хуннов, рассыпанные вдоль внешней стороны стены, стали стекаться к основанию башни и, всего лишь на мгновение исчезая под ней, появлялись с другой ее стороны, тут же вновь рассыпаясь по всей ближней округе. По велению Тюйлюхоя теперь его особая тысяча спешилась, поднялась по внутренней лестнице в башне на стену и, разделившись на две части, вступила в бой в пешем порядке, громя врага на запад и на восток от башни. Обнаружив подъемы на стену верхом на конях, вскоре остальные тысячи Тюйлюхоя уже мчались по ней, сражая всех на своем пути. Небольшие гарнизоны башен, каждый из которых состоял всего из ста сорока пяти человек, не могли оказать какого-либо достойного сопротивления. На закате дня проход в Ордос был полностью освобожден от его защитников. С последними лучами светила Модэ великий шаньюй державы хуннов вступил в его земли.

* * *

Междоусобные войны, свирепствовавшие на всей территории бывшей еще не так давно могущественной империи Цинь, теперь же распавшейся на множество обособленных земель, способствовали почти беспрепятственному вторжению в ее новообразованные северные округа, расположенные в великой излучине реки Хуанхэ. В течение года хунны разгромили в них все военные и гражданские поселения, захватили все их города-крепости, что не составило для них особой сложности, так как эти поселения были выстроены по одному образцу в виде квадратов с двойными защитными стенами с воротами с южной стороны. Укрепившись на всей территории Ордоса, войска хуннов вновь стали угрожать Китаю и уже вскоре совершили набеги вглубь его земель.

* * *

Прошло три месяца.

– Великий шаньюй уже давно ищет пути для того, чтобы начать торговлю с дальними западными странами. Те богатства, которыми он теперь обладает, должны преумножать могущество созданной им державы, и для этого кто-то должен будет впервые проложить торговый путь в земли заходящего солнца. Он повелел готовить в дорогу большой караван и для этого приказал собрать со всех своих родов только тех людей, кто способен вести его по чужбине, – начал беседу Тюйлюхой. Вместе с пятнадцатилетним сыном Югюлюем, советником Гуан Си и начальником стражи Туцу он находился в своей юрте. Тюйлюхой накануне вечером прибыл из ставки великого шаньюя, куда был вызван гонцом совместно со всеми ваньци.

– Главной целью этого похода является установление связей со странами в тех краях. Дело новое и прежде совершенно незнакомое ни для кого из хуннов. Предстоящая дорога долгая, неизведанная, опасная и может стать для кого-то первой и последней. Эта дорога длиною в целую жизнь. Куда, в какую сторону идти понятно, но как идти, через какие земли и народы никому не известно, – выдержав паузу, продолжил Тюйлюхой. – Караван будет охраняться усиленным особым отборным отрядом. О том, кто его возглавит и кто встанет во главе всего каравана, пока великий шаньюй ничего не сказал. Он потребовал от меня направить к нему в течение десяти дней две сотни лучших молодых воинов. Велел также держать наготове пять десятков хаптагаев, способных перевозить грузы. На подготовку каравана, видимо, уйдет много времени. Туцу, совместно с Гуан Си отбери людей из его особой тысячи. Отправь их в ставку через три дня, но прежде покажи их мне.

– Будет исполнено, властитель, – почтительно кивнул Туцу.

– Я помогу ему, ваньци, – склонив голову, произнес Гуан Си.

Понимая, что на этом беседа с ними завершена, Гуан Си и Туцу тут же поднялись и покинули юрту.

– Отец, с хаптагаями должен находиться знающий их человек, – проводив взглядом ушедших, подметил Югюлюй.

– Сын мой, ты, конечно же, прав. Я думаю об этом, но надеюсь, что ты не имеешь в виду себя? – соглашаясь с ним, взглянув ему в лицо, строго спросил Тюйлюхой.

– Лучше меня все о них знает только сам Гуан Си. Направить хаптагаев к великому шаньюю с кем-то еще невозможно. К тому же предстоящее задание имеет очень важное значение, иначе тебя и других ваньци не стали бы вызывать в ставку, – пытаясь придать значимость своим словам, ответил Югюлюй.

– У тебя, сын мой, храброе сердце и чистая душа. Ты умен и силен. Но ты еще мал для такого большого пути. Этот поход, сдается мне, будет прощальным с уходящими. Они уйдут навсегда, – видя вспыхнувший азарт в его глазах, но не поддерживая его в таком его рвении, недовольно произнес Тюйлюхой.

– Отец, ты хочешь направить с хаптагаями Гуан Си? – зная, что отец этого тоже не хочет, нарочито настаивал юноша.

– Югюлюй, прекрати вести себя как малое дитя. Я еще ничего не решил, – раздраженно произнес отец, – Ты забываешь, что ты мой наследник. К тому же единственный. Так веди себя подобающе. Великий шаньюй тоже знает об этом. Да, ему не ведомо о твоих познаниях этих животных, но он не допустит твоего отправления с караваном, даже если я этого захочу. Он чтит родовые связи.

– Прости меня, отец, – Югюлюй понял свою оплошность, проявленную в излишней напористости.

– Не о том теперь думы мои, сын мой, – успокаиваясь, продолжил отец. – Что будет, если великий шаньюй повелит возглавить караван мне? Такое вполне может быть.

Югюлюй не ожидал таких слов от отца и был явно растерян. Заметив это, Тюйлюхой продолжил:

– Вот так может все вдруг повернуться. Я еще способен на многое, и он об этом знает и имел возможность убедиться в Ордосе, за что и наградил так щедро и первым вернул обратно на отдых. Исполнить любое его веление для каждого из нас великая честь. Я не страшусь такого его приказа и сделаю все, что в моих силах для достижения поставленной им цели. Это моя высшая обязанность. А думаю я о тебе, сын мой. Ты многое уже познал к своим летам и многое умеешь. За это я спокоен. Вот только молод ты еще для военных походов.

– О каких войнах ты говоришь, отец? – удивленно спросил сын.

– После завоевания Ордоса и набегов вглубь Китая великий шаньюй не закончит военных действий. Я так думаю. Есть еще непокоренные им земли на севере. Сдается мне, что скоро он обратит свой взор и туда, – вздохнув, ответил Тюйлюхой. – Хотя он может и не направлять в ту сторону наши южные войска. Но как он поступит на самом деле, никому не ведомо. Одно известно. Все будет так, как он решит.

– Не скрою, отец, я не ожидал, что такое может случиться. Не думал. Но ты не тревожься так. Если вдруг все произойдет так, как ты думаешь, то я готов возглавить наши войска, – успокаивая отца, уверенно произнес Югюлюй.

– Благодарю тебя, сын мой, – отец с благодарностью посмотрел на сына. – Но ты должен научиться учитывать все и думать наперед не только в пределах нашего войска. Поступая только так и никак иначе можно достигнуть больших успехов. А теперь иди. Мне нужно побыть одному.

– Я все понял, отец, – Югюлюй поднялся, почтительно поклонился отцу и покинул юрту.

* * *

Прошло еще два месяца.

– Ту Доу видел караван, чужие земли, много сражений, – Гуан Си, срочно прибыв в юрту к Тюйлюхою ранним утром, сообщал ему о видении провидца. – Он видел тебя, Тюйлюхой, видел и себя, и меня с Лао Кэ тоже. Мы все идем с караваном. Ты ведешь караван.

Тюйлюхой внимательно слушал его.

– Караван выступит в сезон лися, в сезон начала лета. Идет время сезона цинмин, сезона, когда ясно и светло, потом будет сезон гуюй, сезон дождей для злаков, а потом уже наступит и сезон лися. Получается, через двадцать дней, – Гуан Си подробно объяснял свое толкование видения Ту Доу.

– Скажи, Гуан Си, а сына моего Югюлюя он видел? – осторожно спросил Тюйлюхой.

– О нем он ничего не сказал, – пожал плечами Гуан Си.

Тюйлюхой облегченно вздохнул и слегка кивнул. Гуан Си продолжил:

– Ту Доу сказал, что опять некий человек очень влиял на него. Он не смог понять, кто это, но этот кто-то вновь затруднял ему видеть его видение, словно мешал. Он так и сказал – он опять мешает мне. У него до этого было несколько видений. Они были схожи между собой, будто бы повторялись. Но я, признаться, ничего не понял и поэтому не говорил тебе о них. Вот послушай. Он видел воинов. Их было не так много, но среди них, как он сказал, были и твои, те, кого ты отправил в ставку. Так вот, дальше и начинается самое непонятное. Он видел, как человек, вызывающий духов, он так и сказал – вызывающий духов, доводит их, этих воинов, до смерти, но не убивает и возвращает обратно в жизнь. Вот и попробуй понять его. Этой ночью, после последнего видения, он сказал, что ему мешает вот этот человек, вызывающий духов. Что это? Я не могу понять всего этого. У нас есть люди, способные вызывать дожди, снега с ветрами и даже наводнения. Их все называют юабани. Я слышал о них, но о тех, кто вызывает духов и общается с ними, я не слышал.

– Да, это действительно странно. Если даже ты не сумел истолковать, то мне это и вовсе не по силам, – удивленно согласился с ним Тюйлюхой.

– И еще. Ту Доу сказал, что караван пойдет туда, куда надо, но не так, как надо, – Гуан Си недоуменно пожал плечами.

– А это что означает? – продолжал удивляться Тюйлюхой.

– Не знаю, – мотнул головой Гуан Си.

– Странные это люди провидцы. Видят то, чего сами не понимают, а мы потом сидим и ломаем головы об эти их загадки. Даже и не знаю, хорошо это или плохо – иметь под рукой такого провидца. Иногда ждешь от него видения, а его нет. А порой все наоборот. Вот как теперь. Оно взяло и пришло к нему. И что дальше? Однажды поверив в исполненное видение, невольно становишься зависимым от него. Не учитывать его впредь или отвергнуть вовсе становится невозможным. Он хоть как-то сам может вызывать их? Или тоже не властен над ними? – спросил Тюйлюхой.

– Он нет, не может. Но вот что интересно. Я ведь давно наблюдаю за ним, пытаясь понять, связаны ли его видения или нет хоть с чем-то, что с происходит с ним самим, или же с чем-то, что происходит вокруг него. Кое-что мне удалось и вспомнить, и заметить. Так вот, с некоторых пор я без его ведома решил попробовать на нем одну свою задумку. Вернее, их две, но во второй я пока еще не уверен. Первая, она же и главная, заключается вот в чем. Когда он спокоен, когда ничто его не угнетает, не беспокоит и не расстраивает, в общем, когда он не подвергается потрясению, он не имеет видений. И наоборот. Понимаешь? Получается так, что для появления у него видения ему нужно пережить какое-то потрясение. А вторая, как мне кажется, связана вот с такой вещью, – Гуан Си потянулся за привезенным с собой небольшим кожаным мешком и вытащил из него нечто подобное маленькому круглому щиту. – Я не знаю как это назвать, но это кожа, натянутая на согнутый в круг прут. В Сяньяне на центральной башне был огромный барабан, в который отбивали время суток. Вот эта вещь гораздо меньше его, но предназначена тоже для выбивания звука, – Гуан Си несколько раз ударил ладонью в него. Послышался гулкий тугой звук. – Назовем его тоже барабан. Так вот, перед каждым тем видением я всячески расстраивал Ту Доу, а потом, дождавшись, когда он уснет, несколько раз бил в этот барабан. У него в каждую ту ночь случалось видение. Такое проделывал я редко. Мне было жаль его, да к тому же частыми нападками на него я мог вызвать в нем ненависть к себе.

– Хм, надо же? – Тюйлюхой взял в руки протянутый ему барабан и стал рассматривать его, а потом тоже несколько раз ударил в него, прислушиваясь к его звуку.

– Потрясение точно влияет на Ту Доу, а влияет ли это, я не знаю, – Гуан Си кивнул на барабан.

– Ты не пробовал одно без другого? – с интересом спросил Тюйлюхой.

– Пока нет, но надо бы сделать это. Если видения появятся от него, то его нужно будет отдать Ту Доу и все ему рассказать. Пусть сам и бьет в него, когда захочет. Да и мне будет легче. Перестану его беспричинно расстраивать, – Гуан Си засмеялся.

– Это верно, – Тюйлюхой взглянул на него, не выдержал и тоже от души рассмеялся.

* * *

Веление великого шаньюя прибыть в ставку гонец доставил Тюйлюхою за десять дней до наступления срока выдвижения каравана, о котором поведал ему Гуан Си, ссылаясь на видение Ту Доу. Все совпадало, и поэтому Тюйлюхой был готов к такому повороту событий и уже поставил в известность свою семью о предстоящем своем отбытии в связи с исполнением особого задания правителя. Теперь, когда прибыл его посланец, ему оставалось лишь объявить на военном совете о своем преемнике и передать ему власть. Он незамедлительно созвал всех своих военачальников и на площади перед главной юртой представил им их нового властителя своего сына Югюлюя, передав ему в руки символ власти в виде золотого медальона с барельефом коня, подвешенного на золотую цепь. Он представил поочередно и советника нового властителя Джан Ву и начальника стражи нового властителя Босу, старшего сына Туцу.

Прощание было недолгим. Тюйлюхой посетил юрту супруги, где молча прижал ее к груди, затем поклонился ей и покинул ее. Перед юртой находились его многочисленные родственники. Он поклонился и им, после чего вскочил в седло своего любимого скакуна и в сопровождении сына двинулся сквозь два ряда всех своих войск, выстроенных посотенно в полном вооружении. За ним с сыном следовали начальники стражи Туцу и Босу, все десять дувэев, Гуан Си, Лао Кэ, Ту Доу и Джан Ву. Сотня сопровождения до ставки и четыре кибитки ожидали его в самом конце многотысячного почетного караула. Приблизившись к ним, Тюйлюхой остановил своего скакуна, развернул его и сошел на землю. Спешились Югюлюй, все сопровождавшие их военачальники и все полководцы и воины всей армии. Тюйлюхой и Югюлюй подошли друг к другу, посмотрели друг другу в глаза и крепко обнялись, после чего Тюйлюхой первым разжал объятия, а Югюлюй, отступив на шаг, низко склонился перед ним. Тюйлюхой не выдержал и, шагнув к нему, нежно коснувшись руками его головы, наклонился и понюхал его в самое темечко, как делал это всегда с самого его рождения. В этот миг, грохоча оружием, вся его армия в едином порыве опустилась на правое колено, прижав правую ладонь к сердцу и низко склонив головы. Опустился и Югюлюй. Они все стояли коленопреклоненно до тех пор, пока не скрылись за холмом последние ряды всадников сопровождения ваньци Тюйлюхоя.

* * *

Два дня, начиная с раннего утра и завершая поздним вечером, Тюйлюхой в сопровождении гудухоу, сановника по имени Дюмой, приставленного к нему самим великим шаньюем, знакомился со всеми своими новыми подчиненными, осматривал весь груз, лошадей и всех вьючных животных. Семисотенный отряд охранения каравана длительно готовился в строгой изоляции ото всех в ставке правителя в специальном лагере, отведенном для него в особом месте. О такой уникальной подготовке Тюйлюхой никогда ничего не слышал. Как объяснил ему гудухоу Дюмой, ведавший всеми делами по подготовке каравана, каждая сотня воинов, помимо совместных усиленных занятий по ведению боя в самых различных условиях, прошла еще и специальное обучение. Первая сотня была обучена для преодоления горных массивов и устроения переправ через них, вторая, соответственно, для водных преград, третья для пустынь, четвертая для лесов, пятая для штурма рукотворных защитных сооружений и для обороны лагеря в пути, шестая для ведения разведки, седьмая для охранения Тюйлюхоя и каравана. Для такой особой подготовки воинов этих сотен, как пояснял гудухоу, были назначены наставники из числа самых опытных чужеземных полководцев, изъявивших желание добровольно служить великому шаньюю и многократно доказавшие преданность ему на деле. Каждый из них прежде проживал в тех природных условиях, к которым и подготовил закрепленную за ним сотню в период обучения. Помимо этих воинов гудухоу представил Тюйлюхою еще два десятка человек, кто владел почти всеми языками, на каких говорили народы, обитавшие по соседству с хуннами. К тому же, как поведал ему гудухоу, все они являлись опытными торговцами. После полудня второго дня гудухоу показал Тюйлюхою главный груз каравана, приготовленный в пяти юртах. Здесь были бесценные китайские шелка и фарфор, золото и серебро, драгоценные камни, дорогое военное снаряжение, кожа, шерсть, металлическая посуда, чай и рис. К концу дня гудухоу, слишком уж взволнованно переминаясь с ноги на ногу, без особого желания, а вернее совершенно нехотя, словно его кто-то вынуждал, как заметил Тюйлюхой, предложил ему навестить с ним еще одного человека. Его будто подменили. Он не смотрел в глаза Тюйлюхою, все это время часто моргал и всем видом показывал, что им надо спешить.

– Тт… Тюйлю… ххой, пп… пошли сс… со мной… Нам нн… надо сс… сходить к этому… Как его тт… там… Чтоб его… Дд… далековато пп… пешком, но… нн… надо, – изменившись в лице, вдруг неожиданно начав заикаться, часто кивая и пытаясь при этом указать рукой непонятно куда, вспотев, пробурчал он в конце своего приглашения. – Вв… в общем сс… сам увидишь.

– Так давай верхом проскочим. Быстрее будет. Ночь скоро, – предложил Тюйлюхой.

– Нн… нет! Нн. нельзя вв… верхом! Тт… ты что! Пп… пешком! – вытаращив на него глаза, отмахиваясь от него, словно от роя налетевших пчел, завопил тот.

– Хорошо, хорошо. Пешком так пешком. Ты только успокойся. Я ведь не против и хотел как лучше, – видя его состояние, выставив перед собой ладони, стал поспешно соглашаться Тюйлюхой.

Одинокая юрта, к которой они направились пешком, стояла обособленно за пределами лагеря. Перед ее входом, к удивлению Тюйлюхоя, не было костра. Откинув входной полог, гудухоу первым вошел в нее. Тюйлюхой осторожно проследовал за ним. Странный тошнотворный запах сразу ударил ему в нос. Он зажал его пальцами. В юрте царил полумрак. Свет от слабого огня в очаге, над которым на треноге висел большой котел, едва освещал его закопченное днище. По всей юрте, словно гигантская паутина, в каком-то беспорядке были натянуты веревки, на которых подобно лохмотьям висели какие-то пучки трав и листьев, связки веток и еще что-то непонятное, но в большом количестве. От увиденного Тюйлюхою стало не по себе. Гудухоу, стоявший чуть впереди от него, кому-то поклонился. Только теперь Тюйлюхой увидел сидящего за очагом человека. Его облик, едва различимый в полумраке, был весьма странным и больше походил на облик какого-то животного. Как ни старался Тюйлюхой, а понять, кто там сидит и тем более рассмотреть его лицо, ему пока не удавалось.

– Вв… вот этот чч… человек. Он и пп… поведет караван, – повернувшись к Тюйлюхою полубоком, указывая на него рукой, но не сводя глаз с человека, тихо произнес гудухоу. Тюйлюхой не очень решительно сделал шаг вперед, встав вровень со своим спутником. Только теперь ему удалось рассмотреть сидящего, и он понял, почему тот показался ему схожим с каким-то животным. У него на голове громоздилась настоящая волчья голова с клыкастым оскалом, но почему-то с парой бычьих рогов по бокам. Тюйлюхою от увиденного стало еще хуже. Он по-настоящему ощутил страх. Мельком взглянув на оцепеневшего гудухоу, он опять перевел взгляд на человека и стал пристально всматриваться в него. Тот все это время молчал. Шкура волка была цельной и свисала у него по спине. Две когтистые лапы, уродливо изгибаясь, возлежали на его узких плечах, а под правым рогом висел чей-то облезлый хвост. В глубине всего этого жуткого лохматого клыкасто-когтисто-рогатого нагромождения бледно-красным пятном выделялось маленькое, словно покрытое корой старого дерева, морщинистое лицо. Веки были прикрыты. Он едва уловимо для глаз раскачивался из стороны в сторону и, как послышалось Тюйлюхою, очень тихо подвывал, не открывая рта. Не будучи по жизни робким человеком, Тюйлюхой тем не менее впервые ощутил, как по спине холодком пробежали колючие мурашки. В какой-то миг человек, перестав раскачиваться и подвывать, замер и умолк, затем кивнул несколько раз каким-то своим мыслям и, словно только теперь вспомнив о присутствии прошедших к нему людей, наконец разлепил подрагивающие веки, приподнял правую руку и вновь опустив ее, снова прикрыл их. Тюйлюхой с ужасом заметил, что у него не было зрачков.

– Все. Пп… пошли отсюда, – гудухоу слишком торопливо шепнул в самое ухо Тюйлюхою, проворно развернулся и стал выталкивать его из юрты.

Они поспешно выскочили наружу. Отбежав на несколько шагов от юрты, гудухоу, словно забыв о чем-то, быстро вернулся и поправил дрожащей рукой полог на входе. Затем он замер, припав ухом к пологу, прислушался, приставив палец к губам, давая понять Тюйлюхою, чтобы он молчал, после чего довольно кивнул и рьяно заспешил в обратный путь, суетливо торопя жестами Тюйлюхоя. Отойдя на пару десятков шагов от юрты, гудухоу вдруг остановился, переводя дыхание. Только теперь они с наслаждением вдохнули заметно посвежевший вечерний воздух.

– Не могу приходить к нему без трепета. Всякий раз с замиранием сердца иду к нему, – то растирая грудь, то вытирая обильно выступившую испарину со лба, оглядываясь на юрту, шепотом признался гудухоу. – Была бы моя воля, никогда бы не приходил сюда. Всякого насмотрелся я за свою жизнь, но такого не видел. Просто ужас какой-то!

К удивлению Тюйлюхоя он уже не заикался.

– Дюмой, скажи мне, а кто это? – тоже пытаясь успокоиться, пораженно спросил Тюйлюхой.

– Понятия не имею, – пожал плечами гудухоу.

– И что это было? Зачем мы приходили к нему? – продолжал допытываться Тюйлюхой.

– Он остался доволен выбором великого шаньюя. Он доволен тем, что ты поведешь караван. Обычно он прогоняет неугодного. Я тут по разным вопросам и с разными людьми вот так набегался к нему, – гудухоу провел рукой по горлу. – Такого насмотрелся! Ты не видел его клюки! Это еще то зрелище! Тебе повезло. Если кто-то ему не по нраву, то он сразу швыряет ее в него. Ты заметил, какой он маленький? А его клюку я едва поднял. Вот и пойми, кто он и каков! – шагая в сторону лагеря, возбужденно рассказывал гудухоу.

– Он, что, слепой? Как он может знать, что я гожусь для этого? – стараясь не споткнуться, поглядывая под ноги, продолжал расспрашивать Тюйлюхой.

– Я не знаю. Никто не знает, как он все это узнает. У него даже имени нет, – гудухоу взглянул на Тюйлюхоя. – Вот спроси меня – как его зовут? Спроси.

– Ну и как его зовут? – послушно спросил Тюйлюхой.

– Все его называют «Тот, кто общается с духами». Вот как. Так и говорят: иди, мол, к тому, кто общается с духами. Вот и идешь к этому, – гудухоу показал большим пальцем назад через плечо.

– А почему ты? Почему только ты водишь к нему людей и ходишь к нему с вопросами? – продолжал удивляться Тюйлюхой.

– А вот почему, – гудухоу остановился и оголил левое плечо. – Посмотри сюда. Видно? Ну, что там увидел?

– Пятно большое, – рассмотрев плечо, произнес Тюйлюхой.

– Этот указал на человека с большим родимым пятном на левом плече. Сказал, чтобы ноги никого другого в его юрте не было. Ну, или не совсем так, но что-то в этом роде. Это неважно. Так вот. Что я хотел сказать? Ах, да, вспомнил. Ну надо же такому невезению случиться! Только у меня одного оно и оказалось. Представляешь? Вот и бегаю я все время к нему. Туда-сюда чуть ли не каждый день. Пешком. Устал уже, сил больше нет. Не знаю, когда это все прекратится! Умру, наверное, однажды прямо вот здесь, вот тут, вот на этом самом месте, – остановившись и топнув ногой, возмущенно ответил гудухоу и вновь быстро зашагал.

– Он, что, и впрямь все знает? – спросил Тюйлюхой, пытаясь не отставать от него.

– О, этот все знает! Даже не сомневайся. Ни разу ведь не ошибся. Всегда вот так сидит. Сидит, качается и воет. Долго так сидит. А ты стоишь ни жив ни мертв и ждешь, пока он вдоволь не наобщается с этими своими духами. Порой они подолгу где-то там у себя задерживаются и не приходят к нему, видимо, надоел он им, больше чем мне. Чуть с ног уже не валишься. Еще и этой вонью дышишь. Вечно у него воняет в юрте. Как он не задохнется! Вонючка. А потом как рявкнет что-нибудь, и все, тишина. Пообщался, значит, с ними. Закончил уже. Вернулся откуда-то. Пришел в себя. Ты видел его наряд? – гудухоу возмущенно поглядывал на Тюйлюхоя. – Это же надо такое надеть на себя! Ты думаешь, что это он для нас с тобой вырядился так? Нет. Он всегда в нем ходит. И ест, и спит в нем. Представляешь? Содрал с бедного зверя шкуру и натянул на себя. Еще и рога прицепил. Я когда в первый раз его увидел, думал, в штаны обделаюсь. И обделался бы, да вот как-то сдержался. А ему-то что? Он бы и не унюхал. Сам вонючка и юрта его вонючая. Вот скажи мне, я знатный человек? Скажи.

– Да, Дюмой, очень даже знатный, – пытаясь быть убедительным, ответил Тюйлюхой.

– Правильно. И он об этом знает. Он все знает. А чего тогда не оденется нормально, когда ждет моего прихода? Знает ведь, что ждет прихода знатного человека. С духами он общается! Надо же! А что, нельзя с ними или со мной по-другому общаться? Представь себе, если я или ты в таком, как у него одеянии, появимся перед самим великим шаньюем? Все. Конец нам. А этому вонючке все можно. Бегай тут к нему по десять раз на день! Мозоли уже стали больше ног. Нельзя, видите ли, на лошади к его вонючей юрте подъезжать. Духов я, видите ли, разгоняю. Представляешь, так и сказал мне, мол, пешком приходи, да не топочи громко. Я даже дышу уже через раз. А ты его голос слышал? – гудухоу взглянул на Тюйлюхоя и махнул рукой. – Ах, да, он ведь сегодня молчал. Сам вот такой малюсенький, – гудухоу с презрением показал мизинец. – А голосище, как у медведя рев. Вот так сидит, как сегодня и долго так молчит, а потом как рявкнет. Волосы дыбом встают. Это еще что? Я-то ведь ничего не могу понять, чего он там рявкнул мне, и начинаю так заискивающе уточнять у него. А он не отвечает. Знаешь, что он делает после того, как рявкнет? Ничего. Спит себе и все. Сидит и спит. Ты видел когда-нибудь такое? И я до встречи с ним не видел. Сидит и храпит себе под нос. А ты не знаешь, уходить тебе или не уходить. Не можешь понять, все он рявкнул или еще не все. На всякий случай ждешь. А что делать? Ведь что-то докладывать надо. Я, признаться, конечно же, кое-что сам за него, вроде как, додумываю, но ничего, пока все совпадало. А что поделаешь? Выхода у меня другого нет, вот и приходится прибавлять к его рявканью свои слова. В этом деле что самое главное для меня? А главное в этом деле – уловить суть. В ней потаен весь смысл. Я почему тебе всю правду говорю. Вижу ведь, что великий шаньюй догадывается о моих, так сказать, небольших вольностях, но с пониманием относится. Заменить меня нельзя. Этот указал на меня. Да и к тому же кто-то другой его вообще не поймет. Я-то уже привык к его выходкам и в кое-чем разбираюсь уже понемногу. Хотя, конечно же, мне не по душе все вот такое, как бы тебе объяснить, замысловатое что ли. Вроде как обманываю всех. На самом деле нет никакого обмана, но вот здесь ощущаю неловкость, – гудухоу стукнул себя по груди.

Тюйлюхой слушал его и поглядывал на него. Он видел и чувствовал, что рядом с ним идет добрый, честный и искренний человек. К тому же терпеливый и старательный. Он понимал, что ему очень трудно в его положении и где-то в глубине души уже стал восторгаться тем, как он без сожаления, стенаний и тем более без злобы рассказывает о своей непростой доле. Он умел легко говорить о сложных вещах. «Таким редким качеством характера может обладать только особенный человек. Не зря слепец указал на него. Не зря. Не будь у меня Гуан Си, я бы тоже не сумел понять видений провидца Ту Доу. Да, это верно. Всю дорогу я хотел о чем-то подумать. О чем? А, о нем и хотел! Что там было с ним? Гуан Си говорил, что ему с некоторых пор при его видениях стал кто-то мешать. Вот так дела! Неужто слепец ему мешает!» – вдруг осенило Тюйлюхоя. От этой мысли он не заметил, как остановился.

– Что с тобой? – замерев рядом с ним, спросил гудухоу.

– Все хорошо, Дюмой, – растерянно ответил Тюйлюхой и вновь зашагал.

Вскоре они вошли в лагерь, попрощались и разошлись к своим юртам.

* * *

Утром гудухоу Дюмой уже терпеливо ждал Тюйлюхоя, сидя у костра перед его юртой. Он мог войти к нему и раньше, сразу по приходу, и дать ему знать о своем прибытии, представ перед ним, но делать этого не стал, понимая, что ему нужно хорошенько успокоиться после вечернего посещения ими слепца. Дюмой помнил свое состояние, после того когда впервые побывал у него и увидел его своими глазами. Посетив его, он несколько дней не мог уснуть, так как перед глазами стоял его жуткий облик, а из носа никак не вымывался зловонный запах его юрты.

Вскоре появился Тюйлюхой. Позевывая, он вышел из юрты и хотел было потянуться и размять тело после сна, но, заметив сидящего Дюмоя, подошел к нему и присел рядом.

– Выспался? – взглянув на него, спросил гудухоу.

– Только под утро и удалось немного вздремнуть, – признался Тюйлюхой.

– На вот, возьми, – гудухоу отвязал от пояса маленький кожаный мешочек и протянул ему. – Размешай в теплой воде и промывай волосы, бороду, уши, ну и нос не забудь. Поможет. Хорошая трава. От всякой вони избавляет.

Тюйлюхой взял мешочек, развязал его и стал нюхать содержимое.

– Нравится? – видя, что тот не отрывается от мешочка, довольно спросил гудухоу.

Тюйлюхой, с наслаждением вдыхая аромат, кивнул в ответ.

– То-то же. Мне бы кто-нибудь такое дал тогда, – имея в виду свое первое посещение слепца, произнес гудухоу.

Тюйлюхой понял его и улыбнулся.

– Слепец всегда отвары какие-то готовит. От них-то и вонь вся идет. Но, скажу тебе по правде, силищей они обладают невероятной! Мертвого на ноги могут поставить, – восхищенно покачивая головой, признался гудухоу. – Ты ведь видел своих воинов? Ничего за ними не заметил?

Тюйлюхой аккуратно завязал мешочек, задумчиво посмотрел на гудухоу и пожал плечами, давая понять, что ничего особого не заметил.

– А зря, – видя его реакцию, произнес тот. – Ты какой-то невнимательный. Не обижайся на меня, но это так. Ладно, не буду тебя с утра огорчать. Ты вон с лица уже сошел. Так вот, слушай меня внимательно. Каждого из твоих воинов, да и сотников тоже, на ночь глядя я водил к этому, к слепцу. Представляешь, он ведь того, – гудухоу вертанул пальцем у виска, – не как все. Так вот, только с вечера и до утра он может общаться с духами, а днем ни-ни. Или они заняты, или он эти отвары готовит. Не знаю. В общем, днем я у него не бывал ни разу. Хоть это радует. Если бы я еще и днем к нему носился, то давно бы уже помер и здесь с тобой не сидел бы. Так вот, слушай дальше. Он завязывает воину глаза, садит его и начинает ходить вокруг него, бурча себе под нос что-то невнятное. Ходит так по кругу и над его головой как паук пальцами так шевелит. Жуть. Я сперва стоял и ждал. Он же мне ничего не говорит, а я-то откуда знаю – уходить мне или там торчать. Ох как мне тогда надоело все это! Если бы ты только знал! Стою, жду и думаю так с затаенной надеждой – ну давай же, вонючка, выгоняй меня скорее отсюда, я же тебе не нужен, мне же нельзя все это видеть. И что ты думаешь? Нет. Он обо мне вообще забывал. Потом мне надоело все это. Ноги-то мои, не чужие. И я тоже садился у входа. Ну так вот, походит он так, хорошо недолго, потом берет чашу, видимо, с отваром, и дает воину пить. Тот же ничего не видит и тычется в нее, как телок, и пьет потом. А куда ему деваться. Да он и не понимает ничего от страха. Этот-то как схватит одной рукой его за затылок и ну давай прижимать к чаше. Все до капельки заставляет проглотить. Воин тут же, как допьет чашу, сразу падает навзничь. Представляешь? Упадет так и как начнет извиваться, словно змея какая. Ужас! А этот-то, нет чтобы поддержать его или помочь ему, садится над его головой и давай опять бурчать что-то себе под нос и пальцами шевелить. Хорошо, что тоже недолго. Потом берет другую чашу, у него все заранее заготовлено, и заливает ему в рот, видимо, уже другой отвар. Так вот берет палочку, разжимает ему зубы и льет туда свое пойло. Ты не поверишь! Как чаша опустеет, воин тут же приходит в себя и сам садится. Головой крутит так, видимо, ничего понять не может. Ему же темно. Глаза-то у него завязаны. Думает, наверное, что ослеп. Руками по сторонам шарит, как незрячий. А этот-то все, отходит от него, он ему уже не нужен, и садится на свое место. Ну, потом я встаю и вывожу воина из юрты и только там снимаю ему повязку с глаз. Он еле-еле на ногах стоит. На мне висит, как мешок. Я так уставал тогда! Они-то все у тебя вон какие здоровые! Потом передам его своим помощникам и другого к этому завожу. Представляешь? За ночь по два десятка вот так я таскал. Самое главное-то в чем? Я пока всех к нему не сводил, не знал этого. Слепец рявкнул, когда они закончились, что они все повидали смерть. Представляешь? Ничего себе! Он своими отравами, ну, этими отварами, сперва их всех почти убивал, а умереть совсем-то не давал. Во как! Когда я узнал об этом, то сразу помчался к великому шаньюю. А ты как думал! Меня-то никто не предупредил об этом. А я же головой своей отвечаю за каждого из них. Знаешь, что сказал мне великий шаньюй? Не знаешь. И никто, кроме меня, не знает. Это большая тайна, но ты, Тюйлюхой, старший каравана, и поэтому должен знать все. Так вот, он сказал, что каждый, кто так близко повидал смерть, будет как никто ценить жизнь. Вот как сказал великий шаньюй. Лично мне прямо так и сказал. Он нашел этого, что общается с духами, и ему повелел все это сделать. Тот и делает все в точности с его велением. А то как же! А куда ему деваться? Он обязан исполнять веление. Теперь-то ты понял, что твои воины не такие, как все? Они у тебя особенные. То-то же, – поучительно завершил рассказ гудухоу.

Тюйлюхой был поражен услышанным, и особенно умом и прозорливостью великого шаньюя. Но почему-то больше всего в этот момент он ощутил стыд. Стыд перед человеком, которого все называют: тот, кто общается с духами. Ему стало совестно за то, что он, совершенно не зная его, стал сразу же не очень уважительно относиться к нему. Он не знал, что сказать и растерянно посмотрел на Дюмоя.

– Вот вижу я твой взгляд и знаешь, что я хочу тебе сказать? Не знаешь. А может, и не хочешь знать. Может, и видеть меня не хочешь. А я все равно тебе скажу. Потому что надо. Вот и послушай меня напоследок. Уважь меня. Может, я и несдержан и не очень уважителен, но ты не торопись осуждать меня за мой язвительный язык. Ничего худого не думай обо мне. Я ведь не со зла так говорю о нем, о том, кто общается с духами. Просто боюсь я его, да и устал немного. Понимаю, что каждому свое дело надо делать. Ему свое. Мне свое. Тебе свое. Как умеем, так и делаем. С тобой я просто душу отвел, а то хожу и все коплю в себе все свои страхи. Того и гляди разорвут они меня на части. Да, мне было страшно. Не то слово! Мне и теперь страшно. Но я же не мог кому-то говорить о нем, о том, как я каждый раз трясусь при одной только мысли о встрече с ним. А тебе рассказал вот обо всем и гораздо легче стало. Поругал его немножко при тебе и вроде как вровень с ним встал. Конечно же, все это не так. Куда мне до него! Но все же, признаюсь, я слегка одолел свою трусость. А к нему я ведь неплохо отношусь. Где-то в глубине души даже уважительно. Он странный, но удивительный. Что есть, то есть. А кто из нас всех устраивает? Никто. Вот и ему достается от меня. А вообще-то безвредный он, да и беззащитный какой-то. Мне иногда жаль его становится. Что за жизнь у него? Я бы не хотел для себя такую. Вот так-то. А ты не переживай так. Не совести себя. Я хоть и боюсь его, но приглядывать за ним все равно буду. Потому как привык я к нему за это время. А тебе, Тюйлюхой, я благодарен за все. Скажу больше. Жаль, что раньше с тобой не повстречался. Ты умеешь, как мало кто, и чувствовать, и слышать, и терпеть. Ты справишься со всем, что тебя ждет, – смотря ему в глаза, впервые серьезно и душевно произнес Дюмой.

Тюйлюхой отвел взгляд и опустил голову. Он почувствовал, что теперь ему стыдно и перед этим человеком.

* * *

Ближе к полуночи караван выступил из лагеря. Таков был приказ самого великого шаньюя. Под покровом звездной ночи, в тайне ото всех, соблюдая все меры строгой секретности, все сотни, каждый воин которой имел при себе по два закладных коня, двадцать груженых повозок на лошадиной тяге, пятьдесят хаптагаев с пятнадцатью верховыми погонщиками, во главе с Тюйлюхоем и его людьми выступили в дальнюю дорогу, держа путь в юго-западные земли, чтобы оттуда уже повернуть на запад. Дальше дорог они не знали и направлялись пока туда, откуда не так давно ими были вытеснены остатки племен юэчжи, часть из которых покинула бывшие свои земли, уйдя на юг через Тибет, другая же часть, большая, на север от гор Тянь-Шань в края, где обитали племена Сай, саков.

Гудухоу Дюмой провожал их от лица великого шаньюя. Очень сердечно простившись со старшим каравана Тюйлюхоем, он стоял на выходе из лагеря и долго смотрел им вслед, иногда по-детски вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Когда караван находился уже в отдалении от лагеря, Тюйлюхой отвел коня в сторону, остановил его и оглянулся. В опустевшем лагере продолжали гореть костры. Он взглянул в сторону темнеющего холма и увидел, что там тоже, но в одиночестве виднелся слабый огонек. Тюйлюхой улыбнулся. Он понял, что человек, который общается с духами, впервые запалил костер возле своей юрты, тоже провожая караван.

«Прости нас. Мы благодарны тебе», – тронутый таким вниманием слепца, подумал Тюйлюхой и вновь возглавил своих людей.

– Да хранят вас небеса в вашей дороге! – шептал Дюмой до тех пор, пока караван не скрылся в темноте.