Прошло двенадцать лет.
Памятные каменные изваяния, искусно изготовленные мастеровыми египтянами, уже давно были воздвигнуты на могилах царицы Томирис, славного вождя Дантала и мудрого Дахара – верховного правителя племён хаомаваргов.
Данталу в середине зимы исполнилось тринадцать лет.
Каждый год после окончания бурной весны, когда от снежных завалов освобождалось и открывалось ущелье, всюду подсыхала земля, а реки становились не столь полноводными, Далайя с Русой и сыном в строго установленные сроки посещали родные сакские кочевья. В отряд сопровождения, состоящий из двадцати человек, очень часто входили Саваш, двое сыновей сотника Дага и четверо старых товарищей давно погибшего десятника по имени Ремиз. Их появление в степи воспринималось с особым вниманием.
Её селение значительно расширилось. Осиротевших детей по-прежнему свозили туда и окружали заботой и лаской.
Изменившийся внешне, заметно обрюзгший верховный властитель массагетов царь Турпан всегда устраивал им пышные встречи, искренне радуясь возможности пообщаться с этой удивительной женщиной и её верным спутником.
Оповещённые заранее вожди всех племён к её прибытию в ставку уже находились там в ожидании встречи с ней.
Празднества длились три дня подряд, после чего жизнь вновь входила в прежнее русло, а Далайя с семьёй и свитой отправлялась к себе в селение.
По настоянию правителя Турпана уже с давних пор с ней в крепости постоянно находилась целая сотня воинов, которая при каждом посещении кочевий частью сменялась на других, дабы у молодых саков, входивших в её состав, была возможность обустраивать личную жизнь.
В этот год, как обычно, завершив все необходимые весенние работы в крепости, они собрались в дальний путь.
Бронт, Рупилий и Форкис, поначалу испуганные казнью их спутника Фардаса и ожидавшие подобной по отношению к себе жестокой участи, были удивлены вполне человеческим отношением к ним. С каждым прожитым в крепости днём они всё больше втягивались в её спокойную жизнь, где главным для всех были общий добросовестный труд, взаимоуважение и дружелюбие.
Здесь никто никогда никого не притеснял и ничто не довлело ни над кем, кроме неожиданных случаев, требуемых быстрого и волевого решения Далайи.
С самого утра каждый находил себе занятие по душе, чему увлечённо предавался до самой ночи.
Весёлые и очень звонкоголосые четырнадцатилетние девочки Приана и Лариан, унаследовавшие от своих матерей открытый нрав и сердечную доброту, были для всех замечательными помощницами.
Седовласый сотник Даг был по-прежнему крепок и бодр. Всякий в этом горном селении мог обратиться к нему, уверенный в том, что он всегда постарается понять его, справедливо рассудит любой спор и вдумчиво расценит любую ситуацию и, если в его силах и возможностях исполнить просьбу, никогда, что бы ни случилось, не откажет в этом никому, ссылаясь на занятость или иную причину.
Руса в последние два года заметно постарел и осунулся. Прежняя воинственная жизнь, очень насыщенная битвами, почти каждая из которых оставила памятные шрамы на его теле, теперь стала бурно проявляться болезненными отголосками, всё больше главенствующими в соперничестве со здоровьем. Видя его состояние, не зная иных возможностей хоть как-то помочь ему, Далайя упорно продолжала предпринимать попытки уберечь его от проявившихся недугов, безустанно показывая его всем сведущим степным целителям и знахарям. Руса беспрекословно потакал её просьбам, при этом не скрывая от неё улыбки, понятливо и терпеливо исполняя её желания. Она видела и чувствовала его снисходительность, злясь на себя за бессилие и никчёмность предпринимаемых усилий.
Дантал почитал старших, но более всего любил свою мать. Он души не чаял в ней, улавливая детским наитием каждую малейшую перемену в её взгляде, жесте, интонации и поведении. Может быть, оттого, что в крепости, где он родился и рос, было мало женщин и много мужчин, он больше ценил то, в чём с малого детства было уютнее, теплее и как-то защищённее. В своём отце он чувствовал средоточие силы, причём какой-то дикой и всегда готовой вырваться наружу, и это очень пугало его, заставляя быть постоянно настороже. Хотя его страх и был беспричинным, но он в силу своего малолетства об этом попросту не мог знать, ошибочно принимая такое, казалось бы, обычное состояние родителя на свой счёт, думая, что оно направлено только по отношению к нему. Из всех мужчин он более всего выделял доброго Форкиса, к кому его сильно тянуло, с кем он всегда хотел общаться, за кем любил наблюдать.
Старый рыжий пёс, любимчик Далайи, чаще всего находился возле Форкиса, следовал за ним, отдыхал рядом с ним, и туда же подходило всё его огромное семейство вместе с его подругой старой волчицей.
Бывшие рабы уже давно забыли о своём страшном прошлом и были равноправными обитателями этого уединённого в горах селения. Благодарные судьбе и своим богам, они не покладая рук трудились для общего блага, которым и пользовались в равной степени наряду с другими.
Сама же Далайя внешне почти не изменилась, лишь волосы её осеребрились ещё сильнее, потеснив былую смоль. Но её внутренний мир расширился, и многое из того, что было для неё когда-то таинственным и неизведанным, с годами прояснялось и становилось объяснимым, вызывая порой усмешку у неё же самой. Каждый человек, повстречавшийся на её жизненном пути, сам того не подозревая, вносил свой вклад в её познание мира, впрочем, как и любое событие, происходящее с ней, обогащало её житейский опыт, со временем накапливаясь и перерастая в нечто большее, чем просто ум, называемое среди старцев мудростью. Может быть, из-за того, что с возрастом всё меньше непонятного оставалось в этом ограниченном пространстве, в этой горной чаше, где она провела без малого шестнадцать лет, жизнь здесь становилась для неё не очень интересной и скучной, и её всё сильнее влекло в родные бескрайние степи.
Прошло шесть лет с той поры, как Персидская держава всецело завладела проливом Геллеспонт, соединяющим Эгейское и Мраморное моря, и завоевала острова Хиос и Самос.
В том числе минуло и два года со времени неудачного выступления против персов свободолюбивых греков-ионийцев, ставшего причиной для начала активных военных действий, развязанных царём Дарием I против их городов-государств.
Поддержка восставших Афинами послужила поводом для введения персидских войск в Грецию. Началась долгая, более чем полувековая, кровопролитная война.
О том, что теперь творилось в их стране, ни Бронт, ни Рупилий, ни Форкис не знали. Мир, в котором они пребывали, был закрыт для проникновения в него каких-либо сведений извне.
Наступил день выступления в дальний путь.
Далайя, всегда ожидавшая его приближения с трепетным волнением, на этот раз была слегка раздражённой, но, несмотря на это, она ничем не выказывала своего нервозного состояния, объясняя его, в первую очередь самой себе, сильными переживаниями за самочувствие Русы, заметно ухудшившееся в последнее время.
Он же, в свою очередь, всячески скрывал от всех окружающих свою нарастающую немощь, не желая видеть сочувствующие взгляды, особенно с её стороны.
Идти вместе с ними попросился и Форкис, чья душа истомилась в этом хоть и приятном, но заточении. Истинная и более весомая причина его просьбы таилась в другом. Она заключалась в обоюдной привязанности его и Дантала. Форкис не хотел надолго расставаться с ним, с этим удивительным мальчиком, кому был очень интересен мир, в который он, Форкис, когда-то пришел, в эту жизнь, мир бескрайнего морского простора, столь дорогого сердцу бывалого моряка. Этот совсем ещё юный человечек проявил искренний интерес к его прошлой судьбе. Их влекло друг к другу как настоящих братьев. Форкису впервые очень хотелось заботиться о ком-то другом, и этим существом был маленький Дантал, чисто и всеобъемлюще овладевший его очерствевшей было душой.
Ранним утром небольшой отряд, состоящий всего из двадцати пяти всадников, спустившись в ущелье, быстро прошёл по нему до дальнего его выхода и выступил на открытые просторы.
К концу третьего дня пути он дошёл до святых мест, где находились могилы воинов саков и достославного Дантала. Почтив их память жертвоприношением, заколов коня, проведя ночь у невысоких курганов, значительно осевших за эти годы, отряд двинулся дальше.
Руса, как прежде, руководил воинами, направляя вперёд небольшие дозоры.
Через два дня, на протяжении которых совершались только короткие привалы, было решено остановиться на более длительный отдых. На этом под предлогом лёгкой усталости настояла сама Далайя, всю дорогу переживавшая за состояние Русы. Она понимала, что он не позволит себе такой слабости и что ей самой нужно сказываться немного утомлённой.
Расположились в небольшом урочище. Развьючив и расседлав лошадей, напоив их студёной водой в ручье, воздвигнули навесы и разожгли костры. Выставив охрану, появился Руса. Он присел к огню, у которого разместились Далайя с сыном. Оставив родителей, Дантал вскоре убежал к Форкису. Вид у Русы был явно измождённый. Немного посидев, ковыряя веточкой в угольках, не притронувшись к еде, лишь испив воды, он молча прилёг.
Далайя наблюдала за ним. Её сердце сжималось от сострадания к нему. Душа в бессилии разрывалась, но помочь ему чем-либо она не могла. Он терял силы на глазах, даже не пытаясь восполнять их пищей. Скрывая подступавшие слёзы, она отворачивалась, украдкой вытирая глаза, стараясь не показывать предательски нарастающего отчаяния.
Наступила ночь. Небольшой лагерь погрузился в сон. Притомившийся за день Дантал, бережно принесённый Форкисом к родителям, сладко посапывал невдалеке от костра, лёжа на расстеленной мягкой шкуре.
Руса спал. Далайя, бесшумно ступая по мягкой траве, подошла к нему, тихо присела возле него, осторожно приподняла его голову и положила себе на колени. Бронзовая кожа на его похудевшем лице была испещрена множеством глубоких морщин. Она склонилась ниже, поправила слегка подрагивающими пальцами его седые волнистые волосы и коснулась щекой его лба. Слёзы неожиданно и очень обильно покатились по её лицу. Она не успела их смахнуть, и несколько капель упали ему на веки. Он тут же открыл глаза и пристально посмотрел ей в лицо. Далайя замерла. Повернувшись на бок, упершись локтем в подстил, он приподнялся и нежно провел ладонью по её щеке, вытирая горячую влагу. Его добрый, полный тепла и невысказанных чувств волнительный взгляд в одно мгновение проник в её сердце, обогрев его своим жаром, плавно разливаясь по её душе потоками тысяч солнечных лучей. Далайя прижала его ладонь к лицу. Ей стало легче. Она прилегла рядом с ним, опустив голову на его вытянутую руку. Он бережно укрыл её, и через некоторое время они уснули.
Около полуночи Далайя проснулась. Русы возле неё не оказалось. Приподнявшись, она оглянулась. Он задумчиво сидел у ног спящего сына. Не показывая пробуждения, она повернулась на бок и прикрыла веки.
Ближе к утру ей стало трудно дышать. Она откинулась на спину и открыла глаза. Сердце бешено колотилось, будто что-то вспугнуло его. Приподнявшись, она посмотрела в сторону Дантала. Он безмятежно спал. Повернувшись к лежащему рядом Русе, потянувшись за откинутой накидкой, она невольно прислушалась. Не уловив его дыхания, она приложила ладонь к его лицу. Оно было холодным. Ещё не понимая того, что с ним случилось, Далайя присела на колени, низко склонилась над ним и приложила ухо к его устам, но он не дышал. Бережно приподняв его голову, она сильно прижала её к своей груди, потирая руками его щёки. Руса не подавал признаков жизни. Внезапно возникший ужас сковал её сердце. Лишь на миг замерев, она продолжила растирать его лицо, перейдя на шею и грудь, но всё было бесполезно. Руса был мёртв. Опустив его голову на колени, мгновенно утратив все силы, она тихо застонала. Услышав её, чуткий Форкис тут же вскочил на ноги и подбежал к ней. Он всё понял.
Вскоре все воины плотным кольцом скорбно стояли вокруг их костра, не смея потревожить даже малейшим шорохом звенящую тишину. Новый день, зарождаясь где-то далеко у горизонта, своим бледным отсветом уже оттеснял ночную темень небесного свода. В небольшом урочище только двое из всех продолжали лежать – сладко спящий сын и его отец, навсегда покинувший этот мир.
Словно окаменевшая, женщина ещё долго сидела возле тела супруга, продолжая обнимать его голову, будто пытаясь оградить его сон. Лишь к полудню её ослабевшие руки соскользнули с колен. Пробудившийся мальчик долго стоял за её спиной, касаясь её плеча, вглядываясь в неподвижное тело родителя, пока Форкис не отвёл его в сторону ручья. Невидящий взор Далайи был по-прежнему обращён к лицу Русы, пока не опустились отяжелевшие веки и не прикрыли её глаз.
К вечеру обмытое тело Русы было завёрнуто в ткань.
На почтительный тихий вопрос Саваша о дальнейшем направлении движения Далайя взглядом дала понять, что они возвращаются.
Продвигались очень быстро по ночной свежести, отыскивая на день тень, где можно было расположить тело в прохладе, при этом обкладывая его бурдюками с ледяной водой, постоянно сменяя её по мере потепления.
Лишь ненадолго в лунных сумерках остановились у могилы вождя Дантала. Далайя устало спешилась, подошла к памятному камню и опустилась на землю.
Отряд в ожидании отошёл к ручью.
– Вот видишь, что произошло с нами? – женщина тихо начала своё общение с духом погребённого старого воина. – Я не смогла его уберечь. Ты, наверное, уже всё знаешь, и вы скоро встретитесь с Русой.
Она скорбно вздохнула и, задумавшись на мгновение, продолжила дрогнувшим голосом:
– В этом мире всё меньше и меньше остаётся близких мне людей. Вас сейчас там всё больше и больше, – она подняла голову, устремив взгляд в темное бездонное небо.
На её длинных ресницах дрожали тяжёлые капли.
– А я по-прежнему здесь, всё провожаю и провожаю вас туда, – она надолго замолчала, едва сдерживая плач и сильно прикусив нижнюю губу.
Посидев так какое-то время, она поднялась и, готовая развернуться, также тихо произнесла:
– Я так хочу к вам, но мне, похоже, пока нельзя. Думаю, не так много дел осталось здесь и для меня. Вот управлюсь с ними, и мы обязательно встретимся, ведь я не могу покинуть своих людей, живущих в такой дали, не позаботясь об их будущем. К тому же совсем ещё мал наш мальчик.
Ранним утром на перевале в конце ущелья их встретил дозор. Воины, обрадованные возвращением Далайи, вдруг, увидев чьё-то завёрнутое тело, но ещё не зная, кто завершил свой жизненный путь, молча расступились перед ней и идущим отрядом, внимательно всматриваясь в проходящих мимо людей, пытаясь понять, кто скончался.
Не увидев среди них Русу, они были потрясены.
Один из них, запрыгнув на своего скакуна, обойдя спускающихся в долину людей, помчался в крепость со страшной вестью.
Свою последнюю ночь покойный Руса провёл в крепости, на родной земле, ставшей когда-то после долгих скитаний и странствий ему и его спутникам добрым приютом. В крепости, где они с Далайей прожили пусть недолгую, порой очень трудную, но счастливую жизнь… В крепости, где на свет появился их сын…
Он лежал на изготовленном для него смертном одре посреди двора, ярко освещённого кострами и факелами.
Надетые поверх белых, искусно сшитых одежд начищенные до сияющего блеска доспехи, когда-то обнаруженные среди грузов в захваченном караване, были его последним земным облачением, одеянием настоящего воина, прожившего славную и достойную жизнь.
Справа от изголовья его ложа сидела Далайя, напротив неё находился сотник Даг, держа на коленях Дантала, дальше восседали Бурчэ, Габу, Дуару, Саваш, Зубар, Кудас, Рупилий, Форкис и ещё несколько воинов и бывших рабов, старших годами.
Остальные стояли вокруг.
Чуть в стороне, за спиной Далайи, замерли Зела и Мире, сжимая в своих ладонях ручонки дочерей. Они беззвучно рыдали, сотрясаясь хрупкими телами. Здесь никто не утешал никого, поскольку горе было общим для всех.
Старый рыжий пёс, медленно обойдя сидящих, прилёг у ног Далайи, гордо подняв голову, высунув алый язык, часто и тяжело дыша.
На рассвете восемь воинов подняли на плечи деревянные носилки с низко свисающей с них ярко-красной тканью, поверх которой покоилось тело Русы.
Сменяя их поочерёдно, остальные воины следовали за Далайей и старшими, спускаясь вниз из крепостных ворот и поворачивая влево, в сторону захоронения Рушти, где также недавно обрели покой покинувший во сне этот мир Бронт, немой египтянин Опрус и ещё двое бывших рабов.
У всех могильных холмов с восточной стороны были воздвигнуты памятные камни.
На днище просторной могилы, аккуратно вырытой и выдолбленной в каменистой земле, в три слоя были постелены тщательно выделанные конские и овечьи шкуры. Ровно посередине опустили носилки с телом. Слева от них, на уровне плеча покойного, положили меч, чуть ниже колчан со стрелами. Справа расположили лук, копьё и плётку. Тяжёлый щит разместили у самых ног, облачённых в простые, но искусно сшитые сакские сапоги, ниже которых находились его седло и конская упряжь. Лёгкий ветерок развевал седые локоны его волос, выступающие из-под железного шлема. Густые серебристые усы и борода были тщательно расчёсаны. По углам захоронения в большом количестве расставили различную посуду с зерном, множеством еды и чистой родниковой водой. Там же возле них были уложены небольшие кожаные мешки, набитые золотыми украшениями и слитками серебра.
Воины, находившиеся внизу и готовые накрыть тело белой тканью, в нерешительности поглядывали на Далайю, стоявшую на самом краю могилы и не сводившую глаз с Русы. Все замерли в ожидании. В какой-то момент она прикрыла веки. Это послужило сигналом для начала погребения. Ткань скрыла под собой и тело Русы, и всё то, что, по мнению людей, должно было пригодиться ему при переходе в другой мир. Далайя не открывала глаз. Стоящий рядом с ней Даг вдруг заметил, как она пошатнулась, и тут же быстро подался к ней, протянув руку, готовый удержать её от падения. Но женщина, слегка откинув голову, всё ещё не поднимая век, отстранила его, отвергнув предложенную помощь едва уловимым движением пальцев.
Ровные, подогнанные одно к одному брёвна уже закрывали верх могилы. Теперь наступила очередь укладывать каменные пласты.
Далайя открыла глаза.
«Не-е-ет!» – словно молния блеснула в её сознании.
Теперь Русы не стало окончательно. Острая боль кольнула в самое сердце женщины. Она пыталась поднять руку и прижать её к груди, но та не подчинилась, словно была чужой. Перед её глазами всё стало медленно расплываться, теряя свои формы и чёткие очертания, и всего лишь через какой-то миг весь мир вокруг неё завертелся, закружился и куда-то стремительно понёсся, не оставляя ей никакой возможности удержать сознание и устоять на ногах. Она запрокинула голову и стала плавно опускаться на землю. Следивший за ней Даг подхватил её на руки, со страхом вглядываясь в её лицо.
Двое суток Далайя не приходила в себя.
Все в крепости с надеждой поглядывали на выходивших из её покоев Зелу и Мире. Но те, опустив головы, молча проходили по своим делам.
Даг не знал, что ему делать, как поступить, чтобы облегчить участь женщины, и от этого не находил себе места. Его сыновья подносили ему еду, когда он устало опускался за стол под навесом, но он к ней не притрагивался. По ночам сотник не спал, дожидаясь утра, всё больше сидя у стены у входа в строение, поглаживая лохматую голову рыжего, не покидавшего его ни на миг. Никто не решался подходить к нему. Такое происходило не по причине страха, а из понимания старого воина, друга Далайи. Он сильно осунулся и очень заметно постарел, но не сдавался перед навалившимся горем и чувствовал, что не подошло ещё время давать команду о подготовке к новым похоронам. От самой такой мысли он зло отмахивался, словно отгонял какую-то нечисть, вставая и вышагивая по двору, пока не успокаивался и вновь не приседал у двери.
Утром третьего дня, когда Даг на миг задремал, его коснулась чья-то рука. Это была Зела. Он сразу подался к ней, с тревогой всматриваясь в её покрасневшие от бессонницы глаза, но увидев в них подобие улыбки, откинулся к стене, не веря, что произошло чудо. Тут же вскочив на ноги, он направился за ней.
Далайя по-прежнему лежала, но её глаза были открыты и смотрели на Дага. Взгляд был спокойным и осознанным. Подойдя ближе, сотник опустился на колено и провёл пальцами по её руке. Они долго молча оглядывали друг друга, словно не виделись целую вечность.
– Помоги мне встать, – ослабшим голосам попросила она, приподняв голову и слегка повернувшись к нему.
Он бережно завёл одну руку ей за спину, другой придерживая её под локоть. Далайя присела. К её лицу, покрывшемуся бисеринками пота, прилипли волнистые белоснежные волосы. Лишь теперь старый воин понял то, что так сильно взволновало его при первом взгляде на женщину. На её голове не было ни единого тёмного волоска. Ещё совсем недавно красивые, густые, иссиня-черные локоны, чуть тронутые сединой, так украшали её. Сейчас же они полностью сменили свой цвет.
– Что? – уловив его удивлённый взгляд, еле слышно спросила Далайя.
– Как ты себя чувствуешь? – тихо произнёс Даг.
Далайя не ответила и, с усилием приподняв правую руку, провела ею от уха к груди, перебирая пальцами волосы и подняв на ладони прядь.
– Ты удивлён этим? – она посмотрела ему в глаза.
Даг смутился, но тут же честно ответил:
– Да.
– Оно не стоит того. Не волнуйся. Волосы забирают усталость души, не давая ей слабеть. Ты тоже седой, – она, улыбнувшись уголками губ, окинула взглядом его голову.
– Тебе нужно на свет. Я помогу, – сотник перевёл разговор, понимая, что ей тяжело осознавать своё новое состояние, новый облик.
– Как мой сын? – спросила она.
– Не беспокойся, с ним всё хорошо.
– Ты иди. Я скоро выйду к вам. Мне нужно немного привести себя в порядок.
Даг кивнул, направился было к выходу, но на полушаге остановился и обернулся:
– Да, ты ведь голодна? Что бы ты хотела поесть?
Душа старого воина ликовала, он был счастлив и очень хотел хоть чем-то порадовать её.
– Всё, что ты сочтёшь вкусным, – Далайя вновь, но уже иначе, не так грустно, улыбнулась.
– Я позову Зелу и Мире, – сотник вновь повернулся к двери и, очень довольный настроем женщины, вышел из помещения.
В тот же день Далайя в сопровождении Дага впервые после похорон Русы спустилась к его могиле и долго сидела возле неё. Общение с ним почему-то не удавалось. Зная его благородную душу, Далайя понимала, что это он, по своему обыкновению, продолжал оберегать её, ограждая от утомления её сердце, давая ей возможность окрепнуть, откладывая своё появление в её мыслях до полного её выздоровления. Она, как всегда, была благодарна ему.
На седьмой день после погребения были устроены поминки.
Все эти дни, и особенно теперь, люди были, как никогда, задумчивы и очень учтивы и внимательны друг к другу. Повсюду царили степенность и покой, особо отражавшие значимость происходящего и истинное отношение к усопшему.
Дантал украдкой поглядывал на мать, видя разительные перемены в её облике и чувствуя их в её поведении. Он быстро взрослел, и то, что он не задавал по этому поводу вопросов Форкису, свидетельствовало о его понимании всего случившегося за это время.
Через десять дней двое оставшихся египтян изготовили могильный камень. Вся глубина уважения к Русе, вся потаённая людская боль отразилась в нём, в этом удивительном творении, столь чисто и точно передавшем как искреннее почтение к нему, так и состояние его души, всегда бывшей широкой и благородной.
Шесть лет назад покинувший этот мир их немой учитель и наставник умело передал им все таинства мастерства, и теперь наверняка, думали люди, он был доволен изваянием, взирая с небес.
Камень установили в присутствии всех обитателей крепости.
Далайя в одиночестве осталась возле него. Лишь теперь в полной мере всем своим существом, всем разумом она осознала постигшую её утрату, понесённую ею невосполнимую потерю. От одной только мысли, что её Русы больше нет и уже никогда не будет, безмерная горечь охватила её с новой силой. До сих пор она не ощущала такой невыносимой душевной боли и не так отчётливо воспринимала его смерть. Пережитое ею очень тяжёлое недомогание, словно прикрытая дверь, не давало заглянуть ей дальше и понять всё случившееся до конца. Только сейчас, когда у неё хватило сил толкнуть её, настежь отворив перед собой проход, она увидела всё, что таилось за ней. Вмиг в ней исчезла надежда на встречу с ним, где-то в глубине души светившаяся маленькой искоркой все эти дни. Она погасла, заполнив всё тоской и холодом. Мир в одно мгновение опустел, став чуждым и безразличным. Придя в себя телесным здоровьем, Далайя долго не могла оправиться от душевного недуга.
На следующее лето она впервые не затевала беседу с сотником Дагом о посещении родных степей. Он ждал, что однажды она всё-таки начнёт сборы в путь, но этого не происходило. Такое её непривычное поведение одновременно и настораживало, и успокаивало его. Если первое объяснялось беспокойством о её сильной усталости, то второе было связано с тем, что дальняя дорога, в которую она прежде отправлялась, всегда беспокоила и тревожила его, и ему не очень хотелось расставаться с ней, пусть даже ненадолго. Памятуя о том, что почти во всех её походах в кочевье обязательно случалось что-то необычное и опасное, он в душе был рад, что хоть в это лето ничего подобного не произойдёт.
Дантал старался лишний раз не беспокоить мать, присматривая за ней со стороны. Форкис понимал его юную и отзывчивую душу и всегда стремился быть рядом с ним. Великое множество изготовленных им игрушечных кораблей всецело захватывали внимание мальчика, отвлекая от ненужных и пагубных в этом возрасте мыслей о проблемах взрослой жизни.
Далайя внимательно следила за развитием своего ребёнка, всячески поощряя все его увлечения как в познании других языков и обретении навыков в кораблестроении, прививаемых греками, так и в овладении воинским искусством, чему обучали его саки. Интересными были и ремёсла, секретами которых охотно делились с ним мастеровые. Дантал с лёгкостью и явным удовольствием вникал во все поучения, играючи усваивая их, тем самым вводя в неописуемый восторг своих учителей и наставников.
Однажды, как это уже случилось раз очень давно, сотник Даг сообщил Далайе приятную новость. Его сыновья Зубар и Кудас изъявили желание соединить свои судьбы с Прианой и Лариан. Пригласив родителей девочек, она убедилась во взаимности чувств и желаний.
Вскоре для проведения подобающей церемонии был назначен день. Выбрав для будущих жён самые лучшие подарки из всех имеющихся у неё драгоценностей, Далайя, по заведённому когда-то ею же совместно с Дагом обычаю, свершила обряд. В полдень через двор к воротам крепости Приана и Лариан вели под уздцы скакунов с восседавшими на них мужьями, облачёнными в новые, подаренные Дагом, доспехи. Ровные ряды сакских воинов с двух сторон безмолвно взирали на них. В эту ночь молодые пары были вольны сами избрать свой жизненный путь.
Ближе к середине лета, взяв с собой Дантала, в сопровождении Дага Далайя отправилась к водопаду, дабы показать сыну место, где хранятся дары царицы. Сотник согласился находиться рядом с ними, но при этом поставил одно условие: она должна была предупредить о приближении к тайнику и оставить его на подступах, следуя дальше с сыном. Далайя, зная характер Дага, не стала настаивать на своём решении и возражать ему, согласившись с его предложением.
Юноша с интересом оглядывал окрестности, запоминая приметы, на которые указывала ему мать, как когда-то прежде ей показывал Руса.
Она никогда не переставала восхищаться тем, что отец Дантала делал всё основательно, и сейчас вновь убеждалась в этом, видя, что приметы не изменились со временем и были выбраны очень точно на многие года.
На окраине леса она остановила лошадь, взглянув на Дага.
Тот всё понял, огляделся и спешился.
– Я буду здесь ожидать вас, – кивнул он спутникам.
Они тронулись дальше.
Оставив лошадей на том самом месте, где не раз так поступал Руса, Далайя, взяв оружие, повела сына дальше.
Старый добрый друг водопад был уже слышен. Спустившись к нему, она взглянула на сына, идущего рядом, подошла к воде, присела, зачерпнула её ладонями и тут же бросила пригоршнями себе в лицо. Здесь было свежо и прохладно.
– Дантал, внимательно осмотри всю округу, – предложила она сыну, присаживаясь на знакомый покрытый мхом валун.
– Мама, я должен найти какое-нибудь местечко, удобное для тайника? – спросил он, перекрикивая шум воды.
– Да, постарайся, – серьёзно ответила Далайя.
– Можно пройтись? – вновь спросил юноша.
– Делай всё, что считаешь нужным.
Дантал осмотрелся окрест, после чего направился к подножью горы, в сторону водопада. Не подходя слишком близко, он остановился, оглядел ниспадающий поток и вскоре вернулся к матери.
– Что надумал? – громко спросила она.
– Я не нашёл тайник, – он заглянул матери в глаза. – Но я, кажется, догадываюсь, где он.
Далайя вопросительно и с интересом смотрела на него.
– Если там, за потоком, есть сухое место, я бы там устроил его, – он указал рукой на водопад.
Она улыбнулась и одобрительно кивнула головой.
– Пойдём, я покажу тебе ещё кое-что, – она поднялась и направилась к зарослям кустарников, что буйно разрослись слева от того места, где был не так давно Дантал.
– Посмотри там, только осторожно, – она показала рукой в их гущу.
Юноша раздвинул высокие стебли и скрылся среди них. Через некоторое время он появился, подошёл поближе к матери и сообщил:
– Там что-то лежит. Я не очень-то и понял, что это. Или это странный камень, или толстое бревно. Больше ничего не увидел.
– Это бревно. Его перекидывают от того берега под водопад и по нему проходят туда. Так делали с давних пор все сородичи твоего отца. Это их родовой тайник, а теперь и твой, – Далайя, склонившись к сыну, помогая себе жестами, объясняла ему подробности.
– Но ведь можно и вплавь? Зачем такое сооружение? – удивился сын.
– Сбоку крутые, неприступные берега, обратно не выбраться, но напор слабее. Там, куда падает вода, глубокое дно и очень сильный поток. Это опасно. Не каждый пройдёт его, – она посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, всё ли он правильно усвоил.
Он кивнул, соглашаясь с её доводами.
– Пойдём. Нам пора возвращаться, – она повернулась к спуску.
– Я не смогу поднять его, – Дантал растерянно показал рукой в кусты.
– Скоро ты всё уже сможешь, – оглянувшись, выкрикнула мать.
Даг находился на месте. Прислонившись к стволу дерева, он отдыхал в его тени. Рядом пасся его конь.
Обратный путь показался юноше гораздо короче.
У могилы Русы они сошли с лошадей, отпустили их и присели возле камня. Даг, недолго постояв рядом с ними, направился в сторону крепости, не желая мешать жене и сыну покойного наедине пообщаться с его душой.
– Руса, я показала нашему сыну твой родовой тайник и все приметы, оставленные тобой. По ним Дантал всегда найдёт его. Отныне, как ты и хотел, он принадлежит ему, – прошептала дрогнувшим голосом Далайя.
Дантал взглянул на неё. Ему впервые стало жаль её. Только здесь и сейчас он осознал в полную силу, как они дороги ему и что они оба значат для него. В его юной душе что-то не столь важное вдруг оттеснилось, уступая место новому, слегка тревожному чувству, через которое он иначе стал понимать своих родителей. Он ещё не мог знать, что с этого дня, с этого места его детство уже закончилось.
Через день около полуночи Дага разбудил встревоженный Бурчэ.
– Что случилось? – сотник уже был на ногах.
– Из дальнего дозора прибыл воин. Там, по другую сторону гор, что-то творится. Множество костров полыхают с прошлого вечера, – доложил тот.
– Кто такие? Прошли к нам? – облачаясь в доспехи, спросил Даг.
– Они в отдалении, за лесом. К горам пока никто не приближался. Но это было до его ухода, – ответил Бурчэ.
– Где воин? – сотник поспешил к выходу.
Во дворе возле коня в окружении стражи стоял гонец. Он слово в слово повторил сказанное Бурчэ.
– Подними тридцать воинов. Сам оставайся здесь. Пусть все будут наготове, – распорядился Даг, направляясь в покои Далайи.
Она вышла навстречу. Объяснив ей происходящее, сотник замер в ожидании.
– Там могут быть только персы. Значит, они дошли сюда. Что ж, этого следовало ожидать. Руса говорил об их приходе каждые три-четыре года, а прошло уже целых шестнадцать лет, – Далайя взглянула в глаза своему старому другу, сделала к нему шаг и обняла его.
Во дворе при тусклом освещении огней в полной готовности стояли тридцать саков. Ворота были настежь отворены.
Запрыгнув на коня, развернувшись перед Далайей, Даг направился к выходу из крепости. У ворот остающиеся воины подавали каждому из уходящих собратьев дополнительные колчаны с туго набитыми стрелами. По камням звонко зацокали копыта. Вскоре вновь воцарилась тишина. Отряд скрылся в тёмном проёме.
Все, кроме детей, были на ногах.
– Проверь, чтобы все приготовились. Усиль ближний дозор, – Далайя обратилась к Бурчэ и скрылась за дверью.
Уже через несколько мгновений она вышла обратно. На ней было боевое одеяние.
Задолго до первых лучей светила отряд во главе с сотником Дагом прибыл к расположению дальнего дозора. Двое из девяти остававшихся в этом месте воинов встретили его возле затушенных костров. Остальные находились в расщелине.
– Что там? – спешившись, спросил сотник у подошедших дозорных, кивнув в сторону гор.
– Пока тихо. К тропе никто не приближался. Они по-прежнему по ту сторону леса, – ответил один из них.
– Вы оба пока оставайтесь здесь с лошадьми. Все остальные следуйте за мной, – сотник быстро протиснулся сквозь заросли кустарника.
Пробежав почти всю тропу, они вышли к своим.
Небо заметно посветлело. Вдали, за горной грядой, зарождался новый день.
– Ну, что тут у вас? – Даг присел, вглядываясь в огни, что горели во множестве за лесом.
– Наши двое ушли туда. Скоро должны вернуться, – ответил десятник.
– Габу и вы все, – Даг оглянулся, – быстро тащите отовсюду камни и перекрывайте середину тропы. Сильно не шумите.
– Похоже, наши лазутчики уже возвращаются, – десятник слегка приподнялся, рассматривая внизу перелесок.
Из-за ближнего дерева в их сторону метнулись две тени. Вскоре стали слышны их шаги. Посланные на разведку саки вернулись.
Отдышавшись, один из них поведал:
– Мы прошли весь лес до самых костров. Это персы. Две сотни или же около этого. Там слишком много мошкары, вот они и разожгли столько костров, спасаясь от них.
Было видно, что лица и руки воинов сплошь покрыты припухлостями от укусов мелких кровососов.
– Не могу понять, почему они здесь остановились? Местность ведь не подходящая для стана, – размышлял Даг, покусывая ус.
– С нашей стороны у них нет никакого охранения, – произнёс второй пришедший воин.
Такое было тем более удивительным.
– Хорошо. Ступайте к остальным, – Даг внимательно всмотрелся в лес и направился обратно, прислав на это место двух других дозорных.
Работа продвигалась быстро. Камни уже были уложены почти в человеческий рост, но этого было недостаточно. Трудились до самого полудня. Сменив дозор, все спустились в лагерь, где приняли пищу и немного отдохнули. Вернувшись в расщелину, вновь взялись за работу. К вечеру тропа была перекрыта вдвое выше.
Осмотрев с двух сторон горные склоны, обнаружив в них скрытные ниши, Даг распределил по ним лучников. Теперь им не страшны были конные враги. Пешие становились также не столь опасны. Позиция была удобной для длительной обороны.
Верховный правитель массагетов Турпан, не дождавшись прихода Далайи и Русы, был удивлён и взволнован. Вызвав к себе одного из десятников, кому довелось в последнее время нести службу при них в далёкой горной крепости, он поручил ему собрать отряд из молодых воинов, что бывали там, и приказал ему быть готовым к скорому выступлению.
Прождав ещё пять дней и ночей с того дня, когда обычно прибывала Далайя, он повелел сотнику Коблану возглавить две сотни воинов, взять себе в помощники десятника по имени Валид, погрузить всё необходимое для дальней дороги и выступить на рассвете в поход.
Прошло два дня, но персы так и не появились в лесу, куда Даг не раз посылал своих лазутчиков.
Костры по-прежнему разжигались на их стороне.
На утро третьего дня направленные туда двое дозорных к полудню не вернулись.
Прождав их до самого заката, Даг понял, что с ними что-то случилось и, наверное, как он догадывался, самое худшее в такой ситуации.
Пробравшись почти до дальней окраины леса, двое молодых сакских лазутчиков уже отчётливо слышали голоса персов. Забравшись на дерево, они стали с высоты внимательно наблюдать за происходящим в их лагере. Решив, что им уже пора возвращаться в ущелье, они тихо спустились на землю и тут же были схвачены противником, незаметно обошедшим их сзади. Так внезапно навалившиеся на них воины не дали им возможности сражаться и, крепко связав верёвками, повели в свой стан.
Командующий их войсками статный чернобородый перс находился у своего шатра в окружении нескольких сотников. Рядом с ними, несмотря на жаркий день, горели большие костры. Подведя к нему пленных, ударами копий сбив их на колени, воины отступили, склонив головы. Саки молча взирали ему в лицо.
– Где их захватили? – спросил он.
– Здесь, рядом, в лесу. Они разглядывали лагерь, – слегка приподняв голову, ответил один из воинов.
– Откуда кочевники появились в этих краях? – вновь поинтересовался тот.
Все молчали.
– Узнайте, – приказал военачальник, развернулся и удалился в шатёр.
Пожилой перс, подойдя ближе к задержанным и задав им несколько вопросов на разных языках, так и не добившись ответов, виновато отошёл в сторону.
Начались пытки. Пленным были переломаны все пальцы рук, но они упорно молчали, до жуткого скрежета стиснув зубы. Теперь к их лицам и телам стали прикладываться раскалённые добела наконечники копий. Воздух наполнился запахом палёной плоти. Но и это не дало желаемых результатов. Вскоре у одного из саков не выдержало сердце. Резко дёрнувшись, он затих. Второму факелом выжгли глаз, но он продолжал молчать. Боль, захватившая всё его сознание ещё при первой пытке, мгновенно достигнув предела, уже не могла быть сильнее, что бы ни делали и как бы ни изощрялись захватчики. Все, кто присутствовал при этих ужасных действиях, были поражены невероятной выдержкой молодого воина.
Палачи, видя бесполезность всех своих усилий, уже не имели особого желания продолжать своё жуткое изуверское ремесло. Лишь только страх перед командующим заставлял их довести начатое дело до конца. Придерживая за ноги и туловище, они с хрустом вывернули ему обе руки, но и на этот раз он не проронил ни слова, даже стоном не выказывая страшных мук. Уставшие персы, тяжело дыша, стали отходить в сторону, стараясь не смотреть друг другу в глаза. В этот момент до них донёсся странный булькающий звук, издаваемый изувеченным пленником. Они тут же бросились к нему. То, что они увидели, вновь потрясло их. Он лежал на спине. Из его рта, пульсируя, обильно вытекала тёмная кровь, заливая нижнюю часть лица и шею, а прямо посреди обожжённой груди лежал откушенный и выплюнутый язык.
– Эх, жаль. Не успели мы. Он боялся, что не выдержит дольше, – с досадой махнув рукой, произнёс сотник.
И он отчасти был прав, так как сакский воин был ещё очень юн и дожил лишь до своего восемнадцатого лета. Больше к нему никто не притронулся. Вскоре он умер.
О таком завершении допроса было доложено командующему. Вопреки ожиданию, он не стал гневаться. Задумавшись на мгновение, он повелел скрытно осмотреть лес и особенно подножье гор, расположенное за ним.
На следующее утро Дагу сообщили, что в лесу появились персидские воины, продвигающиеся в эту сторону. Прибыв к дальней окраине тропы, затаившись вместе с дозорными за валунами, он стал пристально всматриваться в заросли. То, что персы не знают об этой расщелине, стало понятно после того, как он увидел нескольких из них на довольно большом расстоянии от этого места.
«Мои люди предпочтут предательству смерть. Иного не дано. Персы ничего не смогли добиться от них. Поэтому, наверняка, уже казнили их, иначе привели бы их сюда. Только по этой причине они решили осмотреть предгорье. Теперь нам следует не проявить себя преждевременно», – думал Даг, где-то в душе надеясь на их скорый уход.
Через некоторое время персы появились и у ближних деревьев, скрываясь за их стволами, рассматривая скалы, зорко оглядывая каждую трещинку. Даг увидел, как один из них показал рукой в его сторону. Персы всё-таки обнаружили подъём в расщелину.
– Уходим за завал, – шепнул он, продолжая разглядывать пришельцев.
Те не выходили, видимо, боясь идти малым числом, ожидая подхода остальных. Больше не теряя времени, саки, низко пригибаясь, стали бесшумно отступать к каменному завалу. Перебравшись через него, Даг рукой подал предупреждающий сигнал лучникам, затаившимся наверху с обеих сторон. Одного из находящихся рядом воинов он послал в лагерь за всеми остальными.
Ждать пришлось недолго. Снизу послышались шаркающие шаги. Персы осторожно поднимались в расщелину, видимо, как понял Даг, уже заметив тропу. Медленно ступая, держа наготове мечи, оглядываясь по сторонам, они приближались к завалу. Дагу пока невозможно было определить, сколько их поднималось сюда, но этих, что подходили, было десятка полтора. До завала оставалось несколько шагов. Почувствовав опасность, исходившую от него, они остановились. Даг взглянул наверх, но команды стрелять пока не подавал. Ещё столько же персов присоединилось к первым. Дольше выжидать не следовало.
Сотник оглянулся, увидел вдали своих людей, идущих из лагеря, и жестом запретил им приближаться. Те тут же скрылись. Вновь вскинув голову, он махнул рукой. В одно мгновение два десятка стрел, выпущенных с высоты с обеих сторон, со свистом впились в тела персов, опрокидывая их на землю. Не дав им опомниться, саки быстро выпустили ещё по одной стреле. Даг, обнажив меч, взобрался на завал. Добивать было некого.
– Посмотрите, нет ли других у подъёма, – повелел он, спускаясь к поверженному врагу.
Несколько воинов, огибая лежащих, устремились к дальней окраине ущелья. Вдруг кто-то из раненых персов пронзительно заорал, предупреждая собратьев. Обнаружив его, метнувшись к нему, наступая на тела, один из саков коротким ударом отсек ему голову. Воцарилась тишина. Даг быстро побежал дальше по тропе. Добежав до направленных туда людей, он увидел внизу двоих персов, лежащих на траве с торчащими в спинах стрелами, так и не достигнувших спасительного леса. Остальным всё же удалось скрыться среди деревьев.
– Останьтесь здесь, – приказал сотник, направляясь обратно.
Подоспевшие из лагеря воины уже собирали оружие.
– Тела сбросьте вон туда, – он показал рукой за спину. – Габу, пусть принесут побольше воды. Подай её со стрелами им наверх. Отправь гонца к Далайе. Скоро начнётся.
К полудню через лес продвигались войска противника. Их было не меньше сотни.
Далайя в ожидании вестей сидела за столом под навесом. Семейство рыжего, как бывало прежде, возлегало у колодца. Целая свора, состоящая из тринадцати взрослых щенят-полукровок, высунув языки, вертела головами в разные стороны, отгоняя надоедливых мух. Сам же рыжий лежал у ног женщины. Он постарел, но был ещё довольно силён. Она смотрела на него. Рыжим его окрас уже нельзя было назвать. Он был каким-то светлосерым, словно выцветшим.
«Ты тоже поседел», – грустно подумала Далайя, невольно сравнив его с собой.
У него за эти годы было множество потомков, но большинство из них почему-то не выжило.
– Похоже, прибыл гонец от Дага, – громко произнёс Бурчэ, стоявший у раскрытых ворот.
Далайя встрепенулась. На душе стало ещё тревожнее. Она поднялась и подошла к нему. Гонец быстро приблизился, склонил перед ней голову и поведал обо всём, что происходило в дальнем ущелье.
– Отдохни с дороги, – выслушав его, спокойно повелела она, после чего вернулась под навес, присела и задумалась.
Бурчэ стоял перед ней в ожидании.
– Вот что, Бурчэ, – Далайя взглянула ему в глаза. – Двадцать воинов немедленно направь Дагу в помощь. Он сам никогда не попросит. Потом, через пять дней, если ничего плохого не произойдёт раньше этого срока, подготовь столько же воинов в дальнюю дорогу, в наши степи. Они будут сопровождать Зелу, Мире, Приану, Лариан и Дантала. Сыновья Дага и Саваш тоже пусть будут среди них. От Дага верни Габу, он тоже пойдёт. Каждому вели взять как можно больше лошадей, оружия, еды и воды. Погрузи всё, что есть ценного здесь. Всё. Ничего не оставляй.
Она ненадолго замолчала, собралась с мыслями и продолжила:
– Ты сам поведёшь их. Дуару пойдёт вместе с тобой. Да, захвати и греков.
– А как же ты? – осторожно спросил Бурчэ.
– За меня не беспокойся. Я знаю, что делаю. Иди. Нужно спешить.
Пять дней был тот срок, в течение которого всё уже должно было проясниться. Именно столько дней то количество саков, что имел при себе сотник Даг, могло продержаться в узкой расщелине против любого врага.
Персы, не меняя тактики, врывались в ущелье, стараясь как можно быстрее добраться до завала. Обнаружив затаившихся на скалах лучников противника, они стали дружно обстреливать их, выделив для этой цели сорок воинов-стрелков, прикрываемых щитами всех остальных, создавших собой живой коридор, постепенно сдвигавшийся вперёд.
Не добившись преимущества, к вечеру они отступили, оставляя тела сражённых собратьев.
Из двадцати саков, что находились наверху на склонах, пятеро были убиты и трое ранены. Здесь, за завалом, потерь пока не было.
В наступивших сумерках Даг повелел всем спуститься вниз, немного отдохнуть и подкрепиться едой, сам же остался с Габу охранять завал, уверенный в том, что ночью персы не решатся на битву. К его удивлению, из крепости прибыло два десятка подкрепления и вместе с ними веление Далайи срочно направить к ней Габу. Попрощавшись с ним, Даг вернулся к завалу.
Отдохнувшие и прибывшие воины уже расположились по местам. С рассветом противник яростно атаковал. Весь день неся потери, обе стороны дрались на расстоянии, выпуская тьму стрел, перебрасываясь короткими копьями, не уступая друг другу. И на этот раз персы отступили с темнотой, не сумев приблизиться к сакам, засевшим за камнями.
За два дня сражения из шестидесяти воинов, имевшихся у Дага, в живых осталось сорок два. Враги же лишились почти половины своей сотни, но Даг знал, что они могли получить помощь в любой момент.
Ночь прошла спокойно, предоставив сакам возможность забрать тела погибших собратьев и немного отдохнуть. На другой стороне леса по-прежнему пылали костры.
Утром, к удивлению защитников ущелья, противник не появился. Выждав некоторое время, недоумевающий Даг направил в сторону врага двоих лазутчиков с целью разведать обстановку. Те вернулись, сообщив, что персов нет.
– Странно всё это, – размышлял сотник. – Обойти они нас не могут. Уйти тоже. Всю ночь горели их костры. Сил для битвы у них достаточно. Ничего не понимаю.
– Даг, позволь, я попробую что-нибудь разузнать, – попросился один из десятников.
– Сейчас нельзя. Если они не появятся до вечера, то тогда обязательно пойдёшь. Днём они видят весь этот склон. Ты не сможешь спуститься по нему незамеченным, – решил Даг.
С наступлением сумерек десятник ушёл. Вернулся он к полуночи, принеся ещё более странную новость. У разожжённых костров никого не было. Персы ушли. Старому, многоопытному воину Дагу что-то подсказывало, что они задумали хитрость.
«Не могли они, потеряв столько своих воинов, отказаться от затеи проникнуть в долину. К тому же, кто-то ведь разжигает и поддерживает костры. Значит, не все они отошли. Наверняка, их войска находятся где-то рядом, рассчитывая выманить меня из ущелья», – думал он. Теперь ему оставалось только ждать.
Попрощавшись со всеми отбывающими людьми, Далайя подвела к Данталу его скакуна. Юноша молча стоял перед ней, не сводя настороженного взгляда с её лица.
– Очень скоро я нагоню вас. Дождусь Дага, и мы вместе с ним придём следом за вами, – она провела ладонью по щеке сына, чутко вглядываясь в его глаза. – Возьми себе вот это, ты знаешь, кому он принадлежал и кто передал его мне. Теперь он твой по праву.
В руке Далайи лежал нож, подарок Томирис. Сделав шаг, он прижался к её груди, совсем по-детски обняв её.
– Пора, сынок, – погладив его по голове, тихо произнесла она.
– Хорошо, мама, – он отстранился, развернулся, не оглядываясь, ловко запрыгнул на коня.
Забрезжил рассвет. Все двинулись за ворота. Очень скоро вереница конных людей, груженых мулов и лошадей, выбираясь из тумана, что густо стелился по низине, уже поднималась к ущелью, где на перевале одиноко горел костёр дозорного отряда.
Двор опустел. Четырнадцать воинов и двенадцать бывших рабов, оставшихся в крепости, как-то сиротливо стояли вокруг Далайи, не отрывая глаз от удаляющегося каравана, вместе с которым убежало всё потомство рыжего пса, оставив с ним свою мать.
– Вот и всё. Так будет лучше для всех. Прощай, сынок. Да хранят тебя небеса, – прошептала Далайя.
Две сотни Коблана продвигались на запад по чужой земле, в точности исполняя приказ верховного правителя, осматривая каждый холм, каждое урочище, дабы не упустить ни единого следа, свидетельствовавшего о возможном пребывании там отряда Далайи и Русы, который до сих пор не появился в родной степи, как это было всегда, каждое лето.
Почти полторы сотни персов, оставившие десяток своих воинов для поддержания костров в бывшем лагере, таким образом пытаясь обмануть защитников ущелья, спешно следовали вдоль горной гряды, окаймляющей долину, в которую им так и не удалось пройти с южной стороны. Словно голодные звери, уловившие запах добычи, они, понимая, что просто так никто не станет оборонять проход, рыскали по подножьям гор в надежде обнаружить другой вход в долину, продвигаясь на северо-восток, с каждым днём всё быстрее приближаясь к главному ущелью.
Военачальник, кому было поручено найти и уничтожить грабителей караванов, так нагло и безнаказанно действовавших в последнее время, теперь был уверен, что именно там, за этими горами, находится главный лагерь разбойников. Он чувствовал это всем нутром. То, что ему в такой дали от степи попались кочевники, лишний раз убеждало его в собственной правоте. Ведь среди этих распоясавшихся грабителей был всякий сброд, и они, кочевники, по его мнению, не были исключением.
Незадолго до рассвета пятого дня пути, ведущего их вдоль подножий сплошных скал, сотник, старший передового дозорного десятка, доложил ему, что невдалеке обнаружено глубокое ущелье, по его мнению, ведущее сквозь эти горы. Обрадованный таким известием, командующий тут же направил с ним полусотенный отряд. Теперь он был абсолютно уверен в ожидавшем его успехе и неспешно продолжил движение следом за ним.
Прибыв с подмогой к своим дозорным, сотник вскоре приблизился к ущелью. В это же время из него показались какие-то всадники. Увидев их издали, не зная, кто они такие, он остановил свой отряд. Бурчэ, шедший во главе каравана, заметил чьих-то вооружённых конников и, почувствовав исходящую от них опасность, тут же скомандовал своим людям быстрее выбираться из ущелья. Оставив при себе несколько воинов, он встал с ними между караваном и неизвестным отрядом.
Густой предутренний туман не давал возможности как тем, так и другим получше рассмотреть друг друга, но в этот раз он помогал сакам, чьи последние мулы, подгоняемые воинами, уже выскочили из теснины на простор.
Персы стояли неподвижно, утопая по грудь лошадей в вязкой, мутной кисее, пока не решаясь двинуться вперёд, не зная истинного количества возможного противника.
Саки же уходили всё дальше на восток, пользуясь замешательством неизвестно откуда взявшейся конницы непонятно чьих войск.
Дантал, внезапно осознавший, что появившиеся чужаки могут оказаться врагами и, пройдя межгорье, вторгнуться в крепость, где находится его мать, быстро развернул коня и помчался обратно. Находящиеся рядом с ним Форкис и Рупилий, заметив это, быстро осадили скакунов, развернули их к ущелью, лишь на миг отстав от мальчика, и понеслись следом за ним.
Не заметивший их исчезновения Бурчэ очень спешно уводил караван, стараясь оказаться как можно дальше от этого места.
Увидев проскочивших к расщелине троих всадников, персы поняли такой манёвр по-своему, полагая, что те устремились за помощью, и, не выжидая дольше, двинулись вперёд.
Послав следом за этой промелькнувшей троицей десять своих воинов, сотник персидского отряда повернул остальную полусотню в восточную сторону, пытаясь догнать уходящих туда людей.
К Бурчэ, следовавшему во главе каравана, на полном скаку подлетел один из его воинов и сообщил, что их настигает конница чужаков. Повелев Габу взять Дантала, Дуару, Саваша и сыновей Дага и во что бы то ни стало увести караван подальше отсюда, он устремился обратно.
Пятнадцать саков с привычным для них диким воем с ходу врезались в самую гущу превосходящих сил персов, тут же опрокинув их и внеся в их ряды сумятицу. Завязалась битва. Растерявшиеся преследователи под ударами сакских акинаков один за другим валились с лошадей на землю. Вскоре они дрогнули и стали отступать.
Дантал спешил. Он видел, что за ним мчатся Форкис и Рупилий. Звонкий стук копыт, многократно усиленный эхом межгорья, вдруг стал ещё громче.
Чужаки ворвались за ними в ущелье. Поскольку оно с давних пор было очень знакомым и по-настоящему родным для гонимых, оно впервые служило им, став защитой для них, обретя иное спасительное значение, настораживая и сдерживая гонителей, сковывая их своим жутким и грозным величием, вселяя в них страх. Они отставали. Дантал влетел на перевал. Шестеро дозорных, понимая, что что-то произошло, вмиг окружили его. Они ещё не успели ничего спросить, как следом за ним появились Рупилий и Форкис.
– Там уже враги, – с трудом переводя дыхание, утирая пот, показывая рукой себе за спину, произнёс запыхавшийся юноша.
Площадка на перевале была очень тесной, отчего конным воинам не представлялось возможности развернуться на ней для битвы. Дозорные, быстро оценив ситуацию, бросились к скальным выступам и изготовились для стрельбы, зорко всматриваясь в тёмное днище ущелья. Один из них запалил костёр, подавая сигнал в крепость.
Появившиеся внизу преследователи в нерешительности остановились у самого подножья подъёма, выделяясь чёрными силуэтами. Саки выжидали. Ближний к ним всадник стал медленно подниматься. За ним потянулись остальные. Выпущенные дозорными стрелы сразили первых троих, когда те были уже на середине пути. Повалившись на идущих за ними всадников, они сильно напугали их лошадей, сразу попятившихся по склону. Развернуться на узкой и крутой тропе персы не могли. Было видно, как они, оглядываясь по сторонам, с трудом сдерживали коней от опрокидывания.
Дантал, больше не медля, тревожно вглядываясь в сторону крепости, стал спускаться в долину, желая поскорее предупредить мать о нависшей над ней угрозе. Двое его спутников остались с дозорными. Почти на половине пути к крепости навстречу юноше на окраину леса выскочили стремительно мчащиеся воины.
Десятник, поравнявшись с ним, резко осадил своего скакуна и коротко спросил:
– Кто напавшие? Сколько их?
– За нами гналось с десяток, но там, за ущельем, их много. Откуда и кто они, я не знаю.
Десятник яростно хлестнул плёткой коня и заспешил на помощь к защитникам перевала. Когда Дантал преодолел подъём к крепостным воротам и оказался перед ними, они вдруг отворились, пропуская его, и вновь закрылись за его спиной. Далайя стояла посреди двора, словно и не покидала этого места с момента их расставания. Дантал, отпустив поводья, молча остановился перед ней. Четверо воинов находились по сторонам от ворот, остальные же люди полукругом стояли за её спиной.
– Мама, вам всем нужно уходить, – тихо произнёс он, не сводя с неё глаз.
– Что с караваном? – понимая его состояние, как можно сдержаннее спросила она.
– Мне кажется, что там, за ущельем, идёт сражение. Больше я ничего не знаю, – юноша виновато опустил голову.
– Подойди ко мне, – Далайя понимающе улыбнулась.
Дантал взглянул ей в глаза, быстро шагнул и встал ещё ближе к ней, судорожно сжимая в руке плеть. Далайя, слегка склонив голову на бок, внимательно рассматривала его лицо, нежно прикасаясь пальцами к его волосам, выбившимся локонами из-под шлема в точности, как когда-то у его отца. Он быль очень похож на Русу, лишь глаза были её, материнские.
– Ты не устал? – ласково спросила она.
– Нет, мама.
– Знаешь дорогу к Дагу?
– Да.
– Тогда спеши к нему и сообщи обо всём.
– Хорошо, – Дантал отстранился от матери, склонил перед ней голову, подхватил поводья своего коня, развернулся и направился к воротам, тут же распахнувшимся перед ним.
Далайя вышла за ворота и долго провожала его взглядом, убеждаясь в том, что он повёл своего скакуна в правильном направлении. Особой необходимости направлять сына к сотнику не было. Сейчас для неё важнее всего было увести его подальше отсюда, от этого места, где, возможно, очень скоро появится враг, и тогда шансов на его спасение уже может и не быть. Она поняла, что за противник напал на караван и появился в ущелье, отрезав выход из долины.
Подоспевшая персидская сотня без особых усилий окружила остатки небольшого сакского отряда. Раненый Бурчэ продолжал сражаться и вскоре остался один. Персы плотным кольцом обступили его, молча взирая издали. Его разгорячённый конь неустанно вертелся, испуганно тараща по сторонам влажные блестящие глаза. Бурчэ, озираясь, спрыгнул на землю, держа одной рукой накоротке скользкие поводья, другой крепко сжимая липкую рукоять акинака. Стоя именно так под прикрытием скакуна, он мог избежать пленения брошенным арканом. Персы не приближались. У некоторых из них были снаряжённые луки.
Очень медленно, дабы не ускорять событий, Бурчэ стал шаг за шагом продвигаться по узкому кругу, почти на месте зорко вглядываясь в лица персов. В какой-то момент, почувствовав, что их терпению наступает конец, он резким ударом вонзил меч прямо в грудь своего жеребца, отпустив поводья. От неожиданности скакун вздыбился, и в этот самый миг Бурчэ что есть сил обеими руками, крепко сжав акинак, ударил острым клинком себя в живот и ещё раз коротким толчком вонзил его как можно глубже. Конь, пошатнувшись, стал падать в сторону от него, но вдруг, сильно мотнув головой, разбрасывая кровавые слюни, он опустился на широко расставленные колени и через миг, коснувшись влажной мордой лица хозяина, упал возле него. Их глаза потускнели почти одновременно. Персы, не задерживаясь, двинулись к ущелью. Караван удалялся всё дальше и дальше. Спасительное время, вырванное у судьбы ценою жизни пятнадцати воинов, уводило его в недосягаемую даль.
Сотник Даг, оставив десять воинов для охраны расщелины, спешил в крепость. Одинокого всадника он увидел ещё издали, но пока не мог разобрать, кто он. Вглядевшись внимательнее, он узнал в нём Дантала и сразу остановил своего коня, стараясь отдышаться и успокоить сердце, внезапно и дробно заколотившееся в груди. Подлетевший к нему юноша сообщил страшную весть. Сотник, привыкший за эти дни к неимоверному напряжению всех сил, к своему удивлению, воспринял сказанное им так, словно уже знал это.
Не услышав того, чего он опасался больше всего, Даг почувствовал явное облегчение. Тревожное ощущение мгновенно покинуло его, будто тяжкая ноша свалилась с его плеч. Далайя была жива, а это было самым важным для него.
Следовало спешить. Половина дороги от крепости до дальнего дозора на момент встречи с Данталом была уже позади. Теперь такое же расстояние нужно было пройти как можно быстрее. Отряд летел что есть мочи, не смея больше медлить ни единого мига.
Четверо персов из тех десяти, что были ещё живы, не предпринимали больше попыток взобраться на перевал, охраняемый шестнадцатью саками и двумя греками.
Вскоре ущелье наполнилось грохотом ворвавшейся в неё персидской сотни. Сырое тёмное днище межгорья сразу обволокло её воинов заунывным, могильным холодом.
Получив примерные сведения о защитниках перевала, военачальник отдал приказ трём передовым десяткам штурмовать его в пешем порядке, прикрываясь щитами.
Начался подъём.
Вслед за ними были направлены ещё двадцать воинов.
Захватить этот переход персам следовало как можно быстрее, дабы ещё задолго до сумерек оказаться по другую сторону гор.
Пущенные саками стрелы всё чаще застревали во вражеских щитах, не причиняя им урона.
Персы стремительно поднимались наверх. Вскоре начался ближний бой с защитниками перевала.
Сотник Коблан получил донесение о том, что навстречу ему движется небольшой караван. Странным было другое. Его дозорные не заметили какой-либо охраны у этого каравана. Только приблизившись к нему, он увидел пятерых воинов, что вели коней в его головной части. Несколько приотстав от них, двигались четыре женщины. Больше никого не было.
Габу поднятой рукой остановил своих людей, ускорил бег скакуна и оказался перед Кобланом.
– Я послан верховным правителем Турпаном на поиски отряда Далайи и Русы. Моё имя Коблан, – рассматривая воина, произнёс сотник. Чуть помедлив, он удивлённо добавил: – Что случилось? Где Далайя и Руса? Где ваша охрана?
– Меня зовут Габу. А Русы больше нет. Он умер. Сейчас я исполняю волю Далайи, – Габу замолчал и оглянулся. Окинув уставшим взором караван, до сих пор недоумевая, куда исчез Дантал, тяжело вздохнув, он завершил: – Персы подошли к ущелью и напали на нас. Что там творится, я не знаю. Если ты выделишь охрану каравану, то я вернусь обратно.
– В таком случае нам нужно спешить, – понял его Коблан и тут же повелел десятнику взять двадцать пять воинов и сопроводить караван в ставку к царю.
Габу, Дуару, Зубар, Кудас и Саваш, все, попрощавшись с женщинами, вместе с отрядом Коблана помчались в сторону ущелья.
Караван продолжил свой путь на восток. По бокам от него, сторонясь лошадей, боясь удара их копыт, бежала свора полукровок – полусобак, полуволков.
С огромным усилием сдерживая натиск превосходящего врага, саки и двое греков яростно сражались на небольшой площадке перевала.
Персы, не желая оставаться на ночлег в этом страшном ущелье, что находилось за ними, напирали с удвоенной силой, но, даже преобладая числом, пока не могли сбросить защитников с этого клочка земли.
Наступал вечер. Даг с отрядом приближался к окраине леса, откуда ближе всего было до места сражения на перевале. Остановив коня, он прислушался. Оттуда отчётливо доносились звуки битвы.
– Дантал, следуй в крепость, сообщи о нашем приходе. Мы идём на подмогу туда, – он кивнул в сторону ущелья. – Да, ещё передай матери, что там, – он вновь кивнул, но уже в ту сторону, откуда пришёл с отрядом, – находятся десять наших воинов. Если здесь станет очень тяжело, уходите к ним. Ты всё понял, сынок?
– Да.
– Ну, тогда прощай, – развернув гарцующего скакуна, задержав на миг внимательный взгляд на лице юноши, он тут же рванул с места.
Почти три десятка воинов устремились за ним.
Дантал второй раз за день возвращался в крепость.
Подоспевшая помощь была как нельзя кстати. Перевал защищали Рупилий, Форкис и пятеро оставшихся саков. Вступившие сразу в сражение сотник Даг и его воины очень быстро вытеснили персов с перевала и опрокинули их обратно вниз, в ущелье, дав возможность отдохнуть изнемогавшим от усталости её защитникам.
Здесь, на небольшой высоте, было ещё по-дневному светло, но там внизу, в долине, уже начали сгущаться сумерки.
Площадку постарались очистить. Тела саков сложили по её сторонам, а убитых и раненых персов сбросили вниз, следом за их отступившими собратьями.
Даг понимал, что персы не останутся в ущелье на ночлег и не уйдут из него, а это означало лишь одно – они будут атаковать. Присев на камень, сотник подозвал к себе греков. Те молча опустились рядом с ним.
– Вот что я вам скажу, братья мои. Оба возвращайтесь в крепость. И что бы ни случилось на этом перевале, оберегайте Далайю и Дантала. Это моя последняя просьба к вам. Постарайтесь увести их к дальнему проходу, – вздохнув, произнёс он и замолчал.
– Позволь спросить. Почему мы?
– Вы не обязаны погибать за нас. Это был наш выбор. Спешите же. Прощайте, – Даг поднялся.
Греки тоже вскочили на ноги. Он обнял каждого из них. Вскоре персы вновь появились на перевале. Поток за потоком непрерывно прорывался наверх. Для саков наступали самые тяжёлые мгновения.
Далайя, встретив греков, поняла поступок старого друга Дага. В свою очередь, оставив из двенадцати бывших рабов лишь четверых, самых престарелых, остальных восьмерых вместе с четырьмя воинами она направила в помощь к нему, зная, что там они гораздо нужнее сейчас. Здесь уже ничего от них не зависело. Когда последний её резерв удалился, она обратилась к сыну и двум грекам:
– Вы все вместе немедля уходите к дальней расщелине. Эти персы были там и не сумели пройти Дага. Обойдя горы, они пытаются через это ущелье войти в нашу долину, но вновь славный Даг встал на их пути. Я буду ждать его. В крепость не возвращайтесь. Прощайте.
Дантал, зная свою мать, видя с какой решительностью она высказала повеление, слыша стальные звуки в её голосе, понял, что возражать либо предлагать что-то иное бессмысленно. Склонив перед ней головы, Рупилий, Форкис и юноша удалились. За воротами ещё отчётливо был различим лес, каждое его дерево. День пока оставлял свой свет, словно сочувствовал женщине, одиноко стоящей средь распахнутых ворот.
С замиранием сердца она пристально и поочерёдно вглядывалась то в спины удаляющейся тройки всадников, то в сторону перевала, откуда в любой момент мог выскочить вражеский отряд.
«Даг не всесильный. Он уже совершил гораздо больше, чем смог бы сделать простой смертный человек. Как жаль, что я его больше не увижу», – пронеслось у неё в голове.
Напряжённый взор Далайи слегка заволокло влажной пеленой. Она прикрыла глаза, избавляясь от слабости, и глубоко вздохнула. Подошедшие к ней с двух сторон рыжий пёс и старая волчица, будто желая отвлечь её от тяжких дум, слегка коснулись её и присели рядом. Склонившись, она погладила их по головам, развернулась и вошла во двор. Четверо старцев стали с трудом закрывать ворота.
– Оставьте их. Не нужно этого делать, – Далайя тронула египтянина за плечо. – Отдыхайте.
Они удивлённо посмотрели на неё, но ворота не стали закрывать. Старый камнетёс понятливо кивнул, погладил по привычке бритую голову и, пошаркивая, направился к своему излюбленному месту, откуда вскоре стало доноситься тихое постукивание. Во дворе, как прежде, горело множество костров и факелов.
Присев за стол под навесом, женщина задумалась. Рыжий, лёжа у колодца, смотрел на женщину и видел, как она то, склонив голову, поглаживала ладонью столешницу, при этом улыбаясь, то вздыхала, сжимая пальцы в кулак. Он не мог знать того, что всё это время её посещали разные думы и воспоминания, проносясь перед её глазами множеством событий, бередя её душу, трепетно волнуя её сердце.
Даг был поражён при виде подоспевшего к нему из крепости отряда, направленного Далайей. Он знал, что эти люди были последней её помощью, но свято верил в то, что с ней не должно случиться ничего плохого и её не коснётся беда, так как подле неё уже были греки, прошедшие множество дорог, умевшие выживать в самых сложных условиях и ситуациях. Только по этой причине он направил к ней именно их, а не саков, не знавших земель за горами. Теперь, в эти последние мгновения жизни, для него самыми главными оставались лишь три сокровенных желания: дольше продержаться, больше сразить врагов и дать возможность Далайе уйти к южному ущелью.
Персы одолевали числом. Кем-то из них нанесённый удар пришёлся сотнику в левое бедро. Он опустился на колено. Раненая нога больше не держала его. Отбиваясь длинным мечом, он сумел сразить ещё двоих противников, но вдруг чьё-то копьё прямо и очень сильно ударило ему в грудь. Оно пробило его доспехи и ледяным остриём наконечника вошло ему в самое сердце. Всего на миг Даг ощутил неимоверное облегчение, но тут же его силы иссякли, и на него сразу навалилась темнота, быстро заволакивая его сознание. Покачнувшись, он рухнул под ноги сражающихся.
Вскоре персы завладели перевалом, ни один из защитников которого не покинул его. Потеряв убитыми и ранеными две трети своих воинов, они во главе с военачальником, спустившись обратно в ущелье и вскочив на лошадей, стали с опаской перебираться в долину, где уже царила ночь.
Очнувшись от дум, Далайя вдруг остро ощутила тревогу, внезапно захватившую всё её нутро. Оглянувшись по сторонам, она поднялась и направилась к своему скакуну. Похоже, и он был встревожен. Ещё издали она заметила, как он часто перебирал передними ногами, с цокотом ударял копытами по камню, всхрапывал и вскидывал голову. Взяв его под уздцы, она вышла за ворота, ещё не зная, куда и зачем направляется.
Рыжий с волчицей шли рядом, тяжело ступая мягкими широкими лапами, так же, как и она, отбрасывая причудливые тени по склону.
Спустившись вниз, только здесь Далайя поняла, куда её потянуло и к кому захотелось ей приблизиться. Взглянув наверх, она увидела ярко освещённый кострами и факелами проём ворот, по бокам от которого начиналась густая темень. Ночь не была помехой. Могила Русы была не так далеко. Подойдя к ней, женщина опустилась на землю у черневшего силуэта камня.
Рыжий со своей спутницей прилёг чуть в стороне. Лишь частым дыханием они напоминали о себе. Конь заметно успокоился и стал пощипывать траву.
Увидев средь кромешной темноты огни в крепости, персы, осторожно петляя между деревьями, направили туда своих скакунов. Подобравшись к основанию подъёма, ведущего к воротам, они в нерешительности остановились. Им стало понятно, что верхом на конях туда не забраться. Ведя же их с собой на поводу, о стремительной атаке им не следовало даже и помышлять, так как по такой крутизне ничего у них попрос ту не получилось бы. К тому же открытые настежь ворота пугали воинов, заманивая в свой жуткий яркий проём, заставляя их невольно то сотрясаться от нервного озноба, что дрожью отдавался в руках и ногах, то сжиматься в комок от судорог, сводивших натруженные за день тела. Привыкшие везде и всюду устрашать всех и вся, сейчас они из-за нахлынувшей на них боязни не знали, как вести себя. Но, несмотря на это, пятерым из них по указанию их военачальника пришлось всё-таки взбираться наверх, оставив внизу своих скакунов.
По наступившей тишине Далайя догадалась, что там, на перевале, всё закончилось, причём не в пользу Дага, иначе, как она полагала, уже давно от него прибыл бы гонец. Оставалось ожидать прихода вражеских воинов. Она внимательно всматривалась в сторону подъёма к воротам. В какой-то момент она увидела их, крадущихся наверх. Тут же поднявшись, шепнув духу Русы: «Жди, я скоро вернусь», ловко взобравшись на коня, описав круг, она направилась туда, стараясь продвигаться как можно тише. Скрытно приблизившись к крепости, она остановилась.
Отсюда, снизу, ей было отчётливо видно, как пятеро персидских воинов, чрезмерно осторожничая, с опаской, медленно приближаются к распахнутым воротам. Скинув лук и быстро заложив стрелу, Далайя, долго не прицеливаясь, выпустила её в голову первого перса, затем в одно мгновение ею были сражены ещё двое задних воинов. Оставшиеся в живых плотно прижались к земле, скрывшись за густой порослью травы. Не выдержав напряжения, один из них стал разворачиваться, пытаясь ползком вернуться вниз к своим, но его неловких движений хватило для её меткого выстрела. Стрела вонзилась ему в бок. Пятого не было видно. Он мог отползти к дальней стороне и благополучно спуститься.
Вскоре Далайя поняла, что именно так он и поступил. Несколько стрел просвистели в воздухе возле неё. Заметить её они не могли, но по тому, откуда были убиты их воины, персы правильно определили место её расположения.
Рыжий и волчица находились рядом с ней, стараясь не попасть под копыта её коня. Они явно нервничали, всё чаще принюхиваясь и бросая взгляды в сторону неприятеля.
Внезапно, словно кем-то ужаленный, взбрыкнул её скакун. Резким толчком он бросил мощное тело вперёд, да так, что всадница едва удержалась в седле. Она спрыгнула на землю и стала оглаживать его. Стрела торчала из его левого бедра, прямо в его середине. Мышцы в этом месте судорожно подрагивали, выжимая из-под кожи капли горячей крови. Рывком надломив стрелу у самого наконечника, она прижала к ране ладонь.
Пёс и волчица дружно зарычали, обошли коня, вздыбив воинственно на холках шерсть, оскалились и выступили вперёд. Далайя вновь запрыгнула в седло. Послышался приглушённый конский топот. Трое персов приблизились к ней на опасное расстояние. Почти одновременно с выпущенной ею стрелой рыжий и волчица в сильном прыжке вцепились в ноги двум крайним всадникам, стащив их на землю. Тот, что был в середине, схватившись руками за шею, куда и вошла стрела, издав булькающий хрип, также упал. Их кони, почуявшие ужасающий волчий запах, умчались в разные стороны, подальше от этого страшного места.
Далайя вновь спрыгнула на землю, выхватила свой меч и бросилась к дерущимся. В темноте она отчётливо расслышала какую-то возню, лязг железа и прерывистое звериное рычание. Кто-то пыхтел и стонал. Склонившись ниже над одним из огромных вертящихся клубков, она всё же не могла разобрать, где тело животного и где человек. В такой неразберихе, очень боясь причинить увечье псу или волчице, она медлила с ударом. Вскоре всё само по себе затихло, причём наступившая вдруг тишина была воистину мёртвой.
В том, что персы были убиты, она нисколько не сомневалась, но то, что случилось с рыжим и волчицей, она поняла несколько позже, когда на ощупь обнаружила в их телах торчащие мечи.
Теперь она осталась совсем одна. Медлить было нельзя. Подойдя к своему коню и погладив его рану, она взяла его под уздцы и повела обратно, к могиле Русы.
Прошло не так много времени, а семеро вражеских воинов были уже сражены ею и её двумя преданными друзьями – рыжим псом и его верной спутницей волчицей, каждый из которых так славно завершил свой долгий жизненный путь.
До самого рассвета персы не решались войти в крепость. Если бы они могли прознать, что в ней находится всего лишь какая-то беззащитная горстка немощных стариков, бывших рабов, а войну против них ведёт одинокая пятидесятилетняя сакская женщина, то они только от стыда из-за своего жалкого позорного положения немедля ворвались бы внутрь.
Лишь только посветлел небосвод, персы, по-прежнему боясь западни в крепости, решили осмотреть всю округу, особенно ту сторону, где, по их мнению, находились вражеские лучники. То, что предстало их взорам в первую очередь, потрясло даже самого военачальника. В ночной схватке с ними приняли участие странного вида пёс и самая настоящая волчица. Такого им не доводилось видеть никогда. Вновь страх стал сковывать жутким холодком их дрогнувшие сердца. Всё, что творилось здесь, в этой долине и у этой крепости, с самого начала для персов было странным и непонятным. Одно то, что её защищали кочевники, неизвестно откуда взявшиеся в этих местах, уже свидетельствовало о необычности всего происходящего в этом уединённом мрачном краю.
Намереваясь скорее завладеть крепостью и захватить все ценности, хранящиеся в ней, полководец уже собрался отдать приказ на её штурм, как вдруг увидел в стороне от себя, в небольшом отдалении, у невысоких холмов, одинокого всадника, зорко наблюдавшего за ними. В том, что это именно он под покровом ночи убил столько его воинов, у персидского военачальника не было ни малейшего сомнения, более того, он был абсолютно уверен в этом.
– Взять его, – почти прошипел раздражённый перс.
Четверо воинов, не спеша, направились к нему. Выпущенные молниеносно одна за другой две стрелы опрокинули двоих из них. Оставшиеся двое замерли, оглядываясь на своего командующего. Тот ещё не успел произнести и слова, как две стрелы сразили наповал этих замешкавшихся воинов, с грохотом упавших в траву.
Очнувшийся от оцепенения полководец выхватил меч и с истеричным криком бросился в атаку. Следом за ним помчались и остальные. Далайя потянулась за стрелами, но колчан был пуст. Отбросив его далеко в сторону, обойдя ещё раз вокруг могилы Русы, она прошептала ему напоследок:
– Жди меня. Я скоро приду к тебе.
Вытянув из ножен меч, она медленно двинулась навстречу врагу, не желая подпускать его к самому святому для неё месту. Налетевший на неё военачальник, стремясь одним ударом покончить с ненавистным противником, вдруг промахнулся и, напоровшись животом на выставленное остриё её меча, проскочил мимо неё. Застонав, он подался вперёд, но тут же, опомнившись, оглянулся и натужно выкрикнул:
– Окружить. Не трогать. Я сам.
Пятнадцать персов охватили Далайю плотным кольцом. Её конь, потеряв за ночь много крови, был очень слаб и только чудом держался на ногах. Военачальник, приложив к животу ладонь, поднёс её к лицу. Она была вся в крови. Жить ему оставалось недолго. Он развернул скакуна и стал приближаться к ней. Далайя выжидала. Когда тот решился на удар, она отклонилась и что есть сил, со всего замаха, в ответ нанесла удар. Его голова, гулко ударившись о землю, откатилась под копыта одного из воинов, чей конь, напугавшись, вздыбился.
Вновь воспользовавшись замешательством, возникшим среди персов, Далайя промчалась между ними, приблизилась к могиле Русы и спрыгнула на землю. Обхватив голову своего скакуна, она прижалась к ней щекой, вдыхая его терпкий запах.
– Ты самый лучший конь на всей земле. Я всегда буду помнить о тебе, – отстранившись от него, она нежно похлопала по его шее и оттолкнула. – Теперь беги отсюда. Тебе не нужно видеть остального.
Тот, фыркнув, прихрамывая, медленно побрёл в сторону.
Первые две стрелы вошли прямо в сердце женщины одна за другой. Остальные она уже не чувствовала. Персы, доведённые страхом почти до отчаяния, не приближались к ней, продолжая опорожнять колчаны на расстоянии, вымещая трусливую месть на мёртвом теле.
Далайя лежала у самого подножья небольшого кургана, под которым покоился её муж. Один за другим попрыгав на землю с лошадей, с опаской оглядываясь по сторонам, персы, с явным усилием преодолевая охвативший их ужас, очень осторожно приблизились к телу поверженного ими врага.
– Так это женщина! – воскликнул один из них, отшатнувшись назад.
Все замерли. Шлем Далайи находился невдалеке от неё, откатившись под склон могильного холма. Голова женщины была запрокинута. Седые пряди её волос под лёгким дуновением свежего ветерка мягко шевелились, прикрывая локонами нижнюю половину лица. Красивые глаза тускло смотрели в небо.
Стараясь как можно быстрее покинуть эту дикую местность, остатки персидского отряда ворвались в крепость. Изрубить четверых стариков для них не составило большого труда. Поиски несметных богатств, как они ни старались, результатов не дали и не оправдали их надежд. Всюду, во всех помещениях, царили уныние и пустота.
Достигнув места самого первого сражения, где пали смертью храбрых пятнадцать защитников каравана во главе с Бурчэ, Коблан, оставив там два десятка воинов для свершения погребения, двинулся дальше. При входе в ущелье он выставил заслон из тридцати всадников. Перейдя его с остальными воинами, он стал преодолевать перевал. На его площадке среди множества убитых воинов, как сакских, так и персидских, нашли тело сотника Дага. Оставив и здесь тридцать воинов, Коблан ворвался в долину. Пройдя скорым ходом ближнюю окраину леса, он оказался у подъёма в крепость. Персы были захвачены врасплох. С ними было покончено.
Габу, Дуару, Саваш, Забур и Кудас тщательно осмотрели всю крепость, но ни Далайю, ни Дантала так и не нашли.
– Идите сюда! – вдруг выкрикнул Габу.
Все подошли к нему. Он стоял возле убитого камнетёса-египтянина. Тот лежал на животе, вытянув в стороны руки, сжимая в них свои нехитрые инструменты, и прикрывал собою свою последнюю работу. Сильный удар меча пришёлся ему прямо по темени, раскроив череп.
Пригнувшись к нему и осторожно приподняв его почти невесомое тело, воины увидели лежащий под ним камень, наполовину испачканный кровью.
На нём был выбит барельеф женщины.
Последнее творение бывшего раба посвящалось самому доброму и удивительному человеку, которого ему довелось повстречать задолго до заката своей однообразной и трудной жизни, властительнице, подарившей ему ровно столько свободы, сколько имела сама, вольнолюбивой, гордой массагетской женщине с прекрасным именем Далайя.
Лишь дважды ему довелось ваять нечто подобное: однажды по её просьбе для царицы Томирис, теперь по своей воле для неё самой.
Он спешил успеть завершить начатое, пока ещё были силы, но не мог знать, что переживёт её всего на несколько мгновений.