– Даже мертвый, он продолжает своим присутствием портить атмосферу. – Надир вернулся в гостиную и поморщился, взглянув на тело Хаяти. – Нет, так у нас ничего не получится, главный комиссар. Простите, но я вас снова ненадолго оставлю.

Он вышел наружу, и какое-то время его не было. Недолгое, к сожалению. Вскоре он появился, толкая перед собой тачку.

– Еще немного, и я освобожусь, – сообщил он и стал перекладывать труп. Должно быть, именно так он поступал с другими своими жертвами. Лестница была с пандусом, а может, у него был лифт.

Надир исчез в дверях, и во мне затеплилась надежда, что он попытается закопать мертвеца и потратит на это порядочно времени. Действительно, прошло уже десять минут, а он все не возвращался. Я не отрывал глаз от двери, ожидая его появления, но голос Надира неожиданно раздался с другой стороны, и я забыл, что в комнате была вторая дверь.

– Прошу прощения, вышло дольше, чем я планировал. – На губах маньяка играла улыбка. – Было довольно трудно погрузить его в автобус, весит он порядочно. Но теперь его присутствие не испортит нам вечер.

Меня снова бросило в жар – от него исходила злая энергия безумца.

– Итак, на чем мы остановились, господин инспектор? – произнес Надир, вытерев пот. – А, да… До того как приняться за Хаяти, я позвонил Зейнеп-ханым. Она спросила меня, встретились ли мы, и я ответил, что вышел сегодня с работы пораньше, так что мы не пересеклись. Тогда она уточнила: может быть, вы звонили? Я сказал, что нет. Она заволновалась и спросила, не надо ли предупредить патрули, но я ее успокоил. Сказал, что с вами, господин комиссар, ничего страшного произойти не могло, мало ли куда вы могли поехать, и просто следует еще немного подождать. Хорошо, сказала она, возможно, вы у Евгении-ханым в ее мейхане, и на этом мы закрыли тему.

Я перевел дух. Ребята должны сообразить, что прокурор обманывает, и теперь мне нужно любыми способами тянуть время, чтобы они смогли меня найти.

Я кивнул в сторону маленького столика у аквариума.

– Можно мне еще стаканчик воды?

– Одну секундочку, – улыбнулся он.

И опять стакан оказался у моих губ. Крохотными глотками я стал пить теплую воду, в которой действительно нуждался.

– Как вам, кстати, мой дом? Впрочем, вы его и не видели. Не буду от вас скрывать, мы сейчас в Кягытхане [76]. Тихое, спокойное место. Ближайшие соседи в паре километров от меня, друг другу мы не мешаем.

Я допил воду, и он вежливо поинтересовался:

– Будете еще?

– Спасибо, мне достаточно.

– Ну, хорошо. – Надир вернул пустой стакан на стол и вытер влажную руку о брюки. – Этот дом очень старый, когда я был ребенком, мы проводили здесь выходные зимой и летом. – Он посмотрел на фотографию матери. – Моя мама очень любила этот дом, но Мюшфик-бея еще больше. – Он ненадолго умолк. – Мюшфик, мой отчим, я уже говорил о нем…

Я не стал церемониться:

– Это он вас изнасиловал?

– Да, он, – подтвердил Надир бесстрастно. – Знаете, он был очень красивым мужчиной. Высокий, мускулистый… У него были бездонные черные глаза, горевшие на смуглом лице… Моя мать была от него без ума. Думаю, она любила его больше, чем моего отца. Что тут поделаешь, женщинам всегда нравятся плохие парни. Он в университете изучал химию, но подходящей работы не нашел, поэтому погрузился в строительный бизнес, самый популярный в современной Турции. В этом бизнесе не надо быть сильно умным, не надо много уметь – достаточно быть пронырливым. Ну и, конечно, иметь стартовый капитал, связи на всех уровнях и хорошие отношения с муниципалитетами. У Мюшфика все это было. Он из богатой семьи, и отлично выстраивал отношения с людьми. Его увлечением был парусный спорт. Мой отчим любил крупные яхты, но больше всего ценил небольшие юркие суда. Мама тоже любила и умела ходить под парусом, собственно, на этой почве они и познакомились одним летом в Чешме [77]. При любой возможности Мюшфик выходил в море. Там же он потерял половину уха – его отрезал сорвавшийся в шторм железный трос… Когда-то Мюшфик был знатным ловеласом. О нем даже писали в газетах, в светской хронике: такой, знаете, гуляка, любимец женщин. Но после знакомства с моей мамой все это прекратилось.

В глазах Надира отразился детский восторг.

– Не знаю, заметили вы или нет, моя мама была очень красивой женщиной, очень. Она поразила Мюшфика в самое сердце. Все выглядело так, будто бы он начал новую жизнь. И он прекрасно ко мне относился, я был для него как собственный сын, – в голосе Надира появилась ирония. – Вернее, это я так считал. Мамочка не могла наглядеться на него, да и я им восхищался. Поэтому сначала не обратил внимания, когда он начал прикасаться ко мне так же, как прикасался к ней. Конечно, в голову приходили разные мысли, но я старался их отгонять. – Теперь во взгляде Надира горела черная ненависть. – Но не буду возводить понапраслину, меня он в супружеское ложе не тащил. Свою страсть он проявлял в сарае за домом… Не смотрите на меня так, Надир-бей, я ведь по малолетству не понимал, в чем разница между отцовской любовью и мужской похотью. А ему все это нравилось, он говорил, что это нормальные отношения между отцом и сыном… Я правда ничего не понимал… Старший инспектор Зекаи – он или эта журналистка, Букет? – очень проницательно выбрал мне прозвище – Слепой Кот. Да, это была именно та «игра», в которую «любящий отчим» Мюшфик-бей играл со мной по выходным на заднем дворе. И после каждой «игры» дарил игрушку.

Внешне казалось, что рассказ дается ему просто, но все же чувствовалось, что душа его кровоточит. Как бы ни пытался он спрятать свою травму, боль все равно рвалась наружу.

Прокурор нахмурился, голос его стал звучать глуше, но улыбка по-прежнему не сходила с губ.

– «Игры» эти начались, когда мне было девять, и длились три года, до моих двенадцати лет. В один из летних дней папаша Мюшфик распалился слишком сильно, не смог удержать себя в узде и навалился на меня целиком… Мне было очень стыдно, я пытался вырваться, но он вцепился мне в плечи и довел все до конца. Я сгорал от стыда, а Мюшфик-бей погладил меня по волосам и попросил прощения. Обещал, что, если я ничего не скажу маме, он купит мне велосипед. А я никому и не собирался ничего говорить. Но той ночью у меня пошла из ануса кровь. Моя мать была врачом и, конечно, не могла этого не заметить. Она заволновалась, стала осматривать мое тело и обнаружила на плечах синяки, оставшиеся от рук отчима.

«Что это?» – спросила она.

«Подрался в школе», – ответил я.

Мама, конечно, не поверила, поняла, что дело тут не в школе. Вероятно, она и раньше чувствовала неладное, но, ослепленная любовью к мужу, предпочитала отгонять тяжелые мысли. Но теперь горькая правда была прямо у нее перед глазами. Она не стала вести себя так, как ведут некоторые слабые женщины, когда обнаруживают, что их муж – педофил. Вы ведь знаете, многие из них говорят в таких случаях, что не хотят разрушать семью, лишать детей отца, и просто игнорируют происходящее. Но моя мама игнорировать ничего не стала, она была женщина с характером. И она была очень умная. Она не давила на меня, выпытывая правду. Просто подготовилась и стала ждать. В субботу она сказала Мюшфику, что ее вызвали на дежурство в больницу. Мы остались с отчимом вдвоем. Конечно, он не собирался упускать такой шанс: под предлогом игры в «жмурки» затащил меня в сарай. Будто пытаясь запятнать меня, обнял сзади, начал осыпать мои щеки поцелуями, но в этот момент послышался голос мамы:

«Отпусти моего сына, извращенец!»

Я обернулся и увидел ее. Ее щеки пылали, в руках она держала пистолет отца. На человека, которого прежде любила до безумия, мама смотрела с ненавистью.

«Тебе говорю, урод, отпусти моего сына!»

Мюшфик замер и промямлил:

«Ты не так меня поняла, котик».

Но ненависть из глаз моей матери никуда не исчезла, и пистолет по-прежнему был в ее руке.

«Сына моего отпусти, подлец! – закричала она. – Быстро, я сказала!»

Я наблюдал за происходящим со смесью стыда и испуга. Мюшфик отошел от меня и начал двигаться в сторону мамы.

«Я все могу объяснить, Мукаддес, ты правда неправильно поняла. Если не веришь, спроси у Надира…»

Эти слова переполнили чашу терпения.

«Заткнись, урод! Ты его погубил!» – И она спустила курок.

Мюшфик схватился за живот, согнулся и осел на землю. Все вокруг было в крови. Пятно крови на его синей рубашке росло с каждой минутой, расплываясь по ткани.

«Перестань, Мукаддес, – почти умолял он. – Я ни в чем не виноват, послушай меня. Прошу, послушай…»

Я испугался выстрела, растерялся, закрыл уши руками и стал плакать. Видимо, я представлял собой ужасное зрелище, потому что мама забыла про Мюшфика и бросилась ко мне.

«Ты ни в чем не виноват, сынок, – произнесла она отчаянно. – Все будет в порядке».

Но я никуда не мог деться от засевшего внутри ужаса.

Мамочка опустила оружие и встала на колени передо мной.

«Ты ни в чем не виноват, милый мой мальчик, – вновь горестно произнесла она. – Этот мерзавец тобой воспользовался».

Тут Мюшфик, увидев, что она отвлеклась, собрал силы и бросился на нее. Пистолет из ее рук вывалился. Мой отчим, хоть и был ранен, телом прижал ее к земле и попытался ударить. Мама начала сопротивляться, закричала мне:

«Надир, помоги, возьми пистолет, убей урода!»

Какое там «убей», я даже пошевелиться не мог.

«Надир, сынок, пожалуйста! Подними пистолет…»

Я не двинулся с места, меня парализовали стыд и страх. Но случилось чудо – потерявший много крови Мюшфик неожиданно отключился. Мама, как дикая тигрица, выскользнула из-под него и прыгнула к пистолету. Пока Мюшфик пытался прийти в себя, мама наклонилась над ним и выстрелила в затылок. Пуля раздробила ему челюсть и разорвала губы, которые еще недавно меня целовали, он завалился на бок. А мама отбросила пистолет в сторону и развернулась ко мне.

«Все закончилось, сынок, – произнесла она в слезах. – Все прошло, маленький, да ничего и не было. Ты ни в чем не виноват».

В этот момент я понял, какую большую ошибку допустил. Что бы ни говорила моя мать, вообще-то я был виноват…

Надир замолк, его прежняя невозмутимость куда-то пропала, глаза стали влажными. Он явно себя в чем-то винил, и эта вина не давала ему покоя.

– Да, господин комиссар, я был виноват, – с нажимом произнес он. – Виноват в том, что допустил то, что произошло…

Мне стало его жалко.

– Вы были ребенком… Он просто вас заставил. Ваша мама была права – вы последний, кого стоит за это винить.

– Неправда, – уверенно произнес он. – Мама ошибалась, и вы сейчас ошибаетесь, Надир-бей. В том, что я ему поддался, только моя вина… Я говорю не только про сексуальное насилие, это очень сложная тема… Впрочем, я действительно был ребенком, причем домашним ребенком, мог не понимать каких-то вещей, и за это меня простить можно. Но за что я себя никогда не прощу, так это за то, что не помог матери тогда в сарае… Мюшфик был готов убить мою мать, а я ничего не сделал. Даже пальцем не пошевелил. Подлое, мерзкое поведение… Если бы Мюшфику представился шанс, он бы после мамы убил и меня… Вот за это я себя простить не могу. Простить – это значит признать собственную слабость. Да, главный комиссар, в этом мире правда, справедливость и честь ничего не значат. Поэтому приходится быть храбрым, сильным, но и безжалостным. Иначе просто не получится выжить…

Он замолк, глядя в пустоту, события многолетней давности его не отпускали.

– И у вас это получилось? – спросил я.

– А?

Надир будто вынырнул из глубокого сна.

– У вас получилось стать храбрым, сильным, но и безжалостным?

Он глубоко задышал.

– Думаю, что да. Правда, это заняло много времени, – тихо сказал он. – Очень много. Мама не повела меня к психологу – боялась, что я расскажу об убийстве. Сама занималась со мной, потратила на это много сил. Она стала любить меня еще больше, была ко мне еще нежнее. Она надеялась, что так сможет вылечить меня, избавить от травмы. Но нет. Было бы лучше, если бы она меня обвинила…

Я не сдержал улыбки.

– Будь все так, как вы говорите, никто бы далеко не отступал от Священного писания. Любая религия запрещает людям поступать плохо. Но, увы, людей не пугает даже угроза адского пламени. А в священных текстах говорится: нужно больше любви, еще больше любви, больше правды…

Его взгляд смягчился.

– А знаете, я согласен, что нам нужно больше правды. Но только человеческой правды. Сколько бы тебе ни было лет, ты должен лицом к лицу встречаться со своими ошибками. Ты должен знать о своих слабостях, подлостях, дурных чертах. Из них и состоит человек, потому что такова его природа. И мама должна была сделать это – она должна была понимающе посмотреть мне в глаза, обнять ласково и сказать: «Еще не поздно, ты можешь стать нормальным». Но она не понимала человеческой природы. Как и все, она считала человека высшей ценностью. Не понимала, что внутри каждого из нас живет тяга к разрушению, живут злоба, эгоизм и сладострастие, живут корысть, приспособленчество, слабость и глупость. Я никого не обвиняю, этого и во мне с верхом. Отнекиваться глупо, главный комиссар, все мы жестокие животные. Возможно, самые отвратительные из всех. Пересобрать себя мне помогла не материнская любовь, а тот стыд, что я пережил в сарае. Я постоянно ношу его в себе. Это чувство сделало меня сильным, благодаря ему я смог заново начать жить, благодаря ему я излечился. Но потребовались годы, долгие годы. И все же в конце концов я справился…

Пришло время задать важный вопрос:

– И для этого вам понадобилось убивать других людей? Только так?

Уверенный в собственной правоте, он кивнул:

– Да, именно так.

Но сейчас мне не нужны были краткие ответы, мне нужно было его разговорить.

– Вы стали убивать педофилов? Тех, кто, по вашему мнению, этого заслуживал?

В глазах прокурора засветилась гордость:

– Скажу так: я убивал тех, кто должен был умереть. Например, я ничего не знал о тех, кого убил в двенадцатом году. Мне лично они ничего плохого не сделали, но я должен был убить их. Это даже не возмездие – я стал верить, что только через убийства педофилов смогу избавиться от нанесенной мне много лет назад травмы. Знаете, эту мысль я почерпнул из одного фильма. Фильм не очень известный… средний американский фильм. А сюжет такой:

мужчину насилуют в детстве, он получает тяжелую душевную травму, а потом начинает убивать тех, кто напоминает ему о случившемся. И в итоге он избавляется от травмы. Я поступил так же. Я пытался искупить свою давнюю трусость убийством двенадцати человек. Кто замешан в педофилии, мне, прокурору, несложно было узнать. Я похищал их и привозил в сад позади дома. Вкалывал им лекарство. Глаза завязывал красной повязкой, похожей на ту, что мы использовали с отчимом в наших играх. А потом стрелял им в затылок из пистолета моего отца – того самого пистолета, из которого мама убила Мюшфика. А затем отвозил трупы в места, так или иначе связанные с детьми, и рядом оставлял игрушки, похожие на те, что прежде мне дарил отчим. Чтобы подчеркнуть связь с ним, убитым я отрезал половину уха. Для меня очень важным было число двенадцать. Свои двенадцать убийств я совершил в двенадцатом году. Календарные даты – дни, когда я совершал убийства, также складывались в двенадцать. То же самое было и с месяцами. И, как верно заметил главный комиссар Зекаи, сумма цифр на штрих-кодах также складывалась в двенадцать.

На какое-то время я забыл о том, что пытаюсь выгадать время для своего спасения, – просто внимательно слушал человека, который таким чудовищным способом пытался вернуть собственную жизнь в норму.

– И как, это помогло? У вас получилось стать счастливым?

– Естественно, – тут же ответил Надир. – Если бы я не убил их, меня пожирали бы стыд и унижение, я бы утратил всякое уважение к себе. – Он замолчал и посмотрел мне в глаза. – Знаете, главный комиссар, я же никогда не спал с женщинами. Пробовал, но не получилось. Только после этого я понял, почему моя мать в тот день произнесла: «Ты его погубил!» В общем, я понял, что меня могут спасти только убийства. Но я не был до конца уверен в этой мысли. Стоило попробовать. Я попробовал и понял, что был прав. Странно, но в процессе во мне родилось и другое чувство. Да, я хочу рассказать вам о том, что чувствовал, когда убивал педофилов. Не буду отрицать, первые два убийства дались мне тяжело. Речь не о технических сложностях, которые я пережил во время похищения. Я говорю именно об убийстве, то есть о лишении жизни. Как убить кого-то, к кому ты не испытываешь никакого негатива? Человека, с которым у тебя лично нет никаких счетов? Особенно сложно было в первый раз… Я трижды приставлял пистолет к затылку жертвы и трижды опускал. Но в конце концов нажал на курок. Во второй раз я тоже волновался, да. Но в третий даже начал получать удовольствие. Мне нравился страх в глазах похищенного, нравились его причитания, нравился жар летевших в лицо капель крови. Странные чувства, согласен, но я просто балдел от них. Сначала от осознания этого мне было страшно, но потом я расслабился. Можно сказать, я вернулся в дикое состояние наших предков. – Он затих и обеспокоенно на меня посмотрел. – У меня получилось объяснить, господин старший комиссар? Это ведь необычное переживание. А вот когда я проник в дом Кансу Сармашика, я ничего подобного не испытывал. Не буду отпираться, мне интересно было узнать, кто его убил, и я знал, что хирург не был педофилом. Заходить к нему в квартиру было очень опасно, и в итоге мне, против всякого желания, пришлось вырубить Зейнеп-ханым. Я чуть было не столкнулся с вами, но пронесло. Знаете, я чувствовал азарт, во мне бурлил адреналин, и это было прекрасно. Но все равно это были совсем другие чувства, отличные от того кайфа, который получаешь, когда убиваешь человека. – В глазах безумца загорелся хищный огонь. – Кстати, главный комиссар, вам наверняка приходилось кого-то убивать – стрельба на поражение в ходе операций. Вам не доводилось испытывать это удивительное чувство?

Я не мог понять, насколько он искренен в своем интересе, и сказал то, что думаю:

– Убийство не делает нас более полноценным человеком, оно превращает нас в убийцу. Как по мне, кайф от убийства примитивен.

Он взорвался хохотом.

– Вот и я о том же говорю, главный комиссар! Примитивность чиста и непорочна. А значит, убийство вновь возвращает нас в чистейшее, невинное состояние. Но пять лет назад я думал так же, как вы. Цивилизационные предрассудки сильно на меня давили, однако я преодолел их. И вот, убив двенадцать человек, я остановился. «Хватит», – сказал я себе. Но, как оказалось, кто-то позволил себе притвориться мной. Я сразу понял, что самозванцы делают это без удовольствия, без удивительного чувства наполнения, не понимая сути происходящего. Такую наглость я вынести не мог. Они уничтожили мое гениальное творение! И Слепой Кот – настоящий Слепой Кот – решил вернуться.

Я подумал: лишив жизни двенадцать человек пять лет назад, Надир, как ему казалось, вернул себе утраченную уверенность и продолжать действительно не собирался. Но внутри него происходила постоянная борьба, и подражатели могли снова пробудить в нем вкус к убийствам. Он стал монстром, ему хотелось еще и еще раз испытать те чувства, о которых он мне рассказал. Это – болезнь, которую можно было бы вылечить, обратись его мать к психологам, но она испугалась.

– А Мюшфика никто не искал? Что случилось с его телом?

Безумец расплылся в улыбке.

– Моя мама была очень умной женщиной, Невзат-бей. Я вам уже рассказывал, что Мюшфик увлекался парусным спортом. В те дни в Стамбуле бушевал лодос [78]. Мама отшвартовала его лодку и направила в море, а на следующий день пошла в полицию и заявила, что ее муж ушел под парусом и не вернулся. Начались поиски, и в итоге обломки лодки нашли на скалах в Каламыше [79], но тела Мюшфика, конечно же, не нашли. – Он посмотрел в окно. – Впрочем, перед вами я скрывать ничего не буду. Мой отчим лежит во дворе, недалеко от входа, у гранатового дерева. – Надир испустил глубокий и очень грустный вздох. – К сожалению, этой ночью и вы ляжете рядом с ним. Мне очень не хочется вас убивать, но иначе я поступить не могу.

– Отчего же? – произнес я, зная, что переубедить его не получится. – Моя смерть еще больше разрушит вашу душу. Но вы были правы, когда говорили, что человек должен прийти в согласие с собой. Вы считаете, что у вас с этим получилось, но нет. Я скажу откровенно – вы не залечили свою детскую травму. Но еще есть шанс сделать это. Для этого не надо кого-то убивать – просто нужно по-другому посмотреть на жизнь, начать ее заново.

Он перебил меня раскатистым смехом, потом развернулся к аквариуму и обратился к красивой синей рыбке:

– Ты слышала? Начать заново! Невзат-бей предлагает мне снова стать слабым. Он предлагает мне прогнуться перед другими, чтобы они воспользовались мной, раздербанили мои чувства и мой разум.

Синяя рыбка поднялась повыше и снова опустилась вниз, она будто бы кивнула ему.

Надир, весь на взводе, повернулся ко мне.

– Вы видели? Даже рыбка с вами не согласна. – Тут он снова погрустнел. – Хватит уже приятных бесед, время вышло.

Голос его и правда звучал печально. Видимо, его задевал тот факт, что меня придется убить. А я осознал, что сейчас умру. Что на этом моя жизнь закончится.

Надир отвел взгляд, запустил руку в карман и вытащил пистолет. Когда он стал заходить мне за спину, я закричал:

– Стой! У меня есть последнее желание. Раз уж тебе так нравится убивать, спусти курок, глядя мне в глаза.

Он задумался, но ненадолго.

– Хорошо, как вам будет угодно, Невзат-бей.

Он встал передо мной и направил пистолет мне в лоб. Я посмотрел ему в глаза, и он попытался отвести взгляд, но потом все же набрался смелости поднять.

– Врать не буду, господин инспектор, я полюбил убивать. Так я понял себя, понял, что спрятано в глубине души.

Какое-то время мы смотрели друг на друга. В том, что он спустит курок, не было никаких сомнений. Ну что же, пришел мой конец, вот и все. Я подумал о Евгении, порадовался тому, что у нее останется Азез. Девочка будет для моей красавицы утешением…

– Бросай пушку! – вдруг прогремел голос Али, и я вздрогнул. Ребята успели…

Но Слепой Кот пистолет не бросил.

– Инспектор Али Гюрмен… – На его лице появилась ироничная улыбка. – Конечно, куда ж без вас. А я-то теряюсь в догадках, почему вы не появляетесь.

– Бросай пушку, – повторил Али, стоявший сбоку от моего кресла. – Бросай, иначе я буду стрелять.

Безумец не переставал улыбаться. Пистолет по-прежнему был в его руках.

– Вот уж не думаю, что ты выстрелишь. – Он прижал пистолет к моему виску. – Стоит тебе спустить курок, и я вышибу мозги твоему начальнику. – Он помолчал, повертев дулом. – Ну, давай, стреляй.

Али не издавал ни звука.

– Опусти пистолет, мальчик! – приказал Слепой Кот. – Или я сейчас застрелю комиссара.

Мой помощник на секунду опустил пистолет, и этого мгновения безумцу хватило, чтобы перевести дуло на него и открыть огонь.

Али тоже успел нажал на курок, и два выстрела слились воедино. У меня перехватило дыхание, когда я увидел, как Али оседает на пол.

– Мерзавец! – закричал я. – Мерзавец! – И попытался броситься на прокурора. Но я был прикован к креслу.

– Спокойно, не дергайтесь, главный комиссар. Парень сам напросился.

Я бросил взгляд на Али. Он елозил по полу, пытаясь подняться, пистолет лежал где-то в метре от него. Из плеча текла кровь. Это я должен был получить пулю, но не Али…

Слепой Кот, видимо, понял, о чем я думаю, и медленно, с садистским удовольствием стал двигаться в сторону Али. Его шаги по гулкому деревянному полу были подобны тиканью часов, отсчитывающих время до смерти. Возможно, он специально медлил, чтобы позлить меня.

– Стой! – произнес я. – Оставь его, ты собирался убить меня!

Но он даже не обернулся.

Али из последних сил пытался дотянуться до пистолета. Но Слепой Кот пнул пушку ногой, и она отлетела к стене, а свой пистолет он направил в голову моего помощника.

– Я никогда тебе не нравился как прокурор, мальчишка, так, может, теперь понравлюсь как Слепой Кот. В этом своем качестве я делал то, что мне самому нравилось. Что я должен был делать. Я уничтожал педофилов. Но, если говорить честно, ты тоже мне никогда не нравился, поэтому сейчас я нажму на курок с превеликим удовольствием.

Его палец лежал на курке, и это был очень страшный момент; я не выдержал и закрыл глаза. В этот момент раздалось два выстрела – звук шел у меня из-за спины. Открыв глаза, я увидел, как Слепой Кот падает. К моему удивлению, на его лице появилась улыбка сожаления.

– Зейнеп, – прошептал он. – Красавица Зейнеп… Человек, которого я боялся больше всего в этой команде.

Он не смог продолжить – выпустил пистолет и затих.

Я повернул голову и увидел Зейнеп, похожую на ангелаизбавителя. Она внимательно смотрела на Слепого Кота. Когда тот перестал дергаться, девушка подбежала ко мне.

– На меня плевать, – сказал я. – Помоги Али, вызови скорую.

Зейнеп кинулась к своему любимому, и тот взбодрился.

– Со мной все в порядке, – тихо произнес он. – Ничего страшного, Зейнеп, пуля прошла навылет.

Вызвав скорую, Зейнеп на скорую руку сделала ему перевязку, чтобы остановить кровь, – для этого она оторвала кусок рубашки Али, потом нашла ключи в кармане Слепого Кота и расстегнула на мне наручники.

Я первым делом бросился к Али.

– Я в порядке, – повторил он. – Не волнуйтесь, господин старший инспектор, со мной все нормально.

Странно, но парень и правда выглядел огурцом.

– Ну и прекрасно, – радостно произнес я. – Но ты постарайся не двигаться.

Мой взгляд упал на Слепого Кота. Он тяжело дышал. Я подошел и наклонился. На губах у него появилась горькая усмешка.

– Это правда… – прохрипел он. – Побеждает сильнейший… Самый умный, самый хитрый… – Он не смог продолжить и сделал глубокий вдох. – Это истинная, истинная правда… Я не рассчитал, что здесь может появиться Зейнеп… Вот и получил заслуженное… – Он закашлялся, изо рта полилась кровь. – Это все правда… Закон природы… Но теперь вся ответственность на вас, комиссар… У этой игры есть правило: тот, кого запятнали, становится водой… Не вы запятнали меня, а я запятнал вас, главный комиссар. Теперь Слепой Кот – вы. Вам придется мстить за детей… Вы будете бороться с педофилами…

Он хотел еще что-то сказать, но рот открылся, а закрыться больше не смог. Из горла вырвался хрип, и дыхание прекратилось. Карие глаза смотрели в сторону окна, будто оттуда мог прийти искомый им покой.

Я заметил, что снаружи все осветилось синим. В темноте засверкали молнии, стал слышен гром. Внезапно через открытую дверь гостиной внутрь ворвался свежий ветер.

– Ох ты ж, – восхищенно прошептал Али. – Ох ты ж, неужели наконец-то дождь…