Стоило мне оказаться в освещенном лампами дневного света коридоре нашего участка, как тут же в нос ударил запах лилий. На сей раз источником было пластиковое ведро с водой в левой руке нашей уборщицы Етер-ханым. В правой руке она несла швабру. Заметив меня, женщина поставила ведро на пол и вытерла пот со лба.

– Вот ведь жара-то, господин главный комиссар. Никогда такого не было! К землетрясению, что ли?

Вряд ли жара могла стать причиной землетрясения. Еще чуть-чуть, и народ сойдет с ума от зноя.

– Да бросьте, Етер-ханым, не надо бояться, ничего не случится. Еще пара дней, и жара пойдет на спад, так синоптики сказали.

– Да сколько уже не кончается… Раньше такое было, но зной быстро уходил. А сейчас будто весь Стамбул в духовку поместили. Температура что днем, что ночью одинаковая. Да еще влажность эта… Невмоготу уже.

Выглядела она действительно неважно.

– Вы бы отдохнули немного, по такой жаре физическим трудом заниматься и молодым не под силу.

Она глазами показала наверх.

– К сожалению, не все такие понятливые, как вы, господин старший инспектор. Начальство как маленькое пятнышко грязи увидит – сразу скандалить начинает.

Понятно было, кого она имеет в виду. Исмет-бей, возглавлявший наш участок, и правда был помешан на чистоте.

– Но вы бы все-таки себя поберегли. Вряд ли Исмет-бей хочет, чтобы вы убивались в жару.

– Ох, да если б так, – вздохнула она. – Вот были бы вы начальником, бедняжке Етер жилось бы намного легче.

Я рассмеялся.

– Ну, это фантастика. Ладно, пойду я, а вы поберегите себя.

– Так уж сразу фантастика, – фыркнула женщина. – Очень было бы хорошо, между прочим.

Не заходя к себе, я направился к кабинету Зейнеп. И еще из коридора услышал голос Али. Он явно был на взводе.

– Здесь никакие тонкие умопостроения не нужны! Они все просто извращенцы, и ты впустую тратишь время. Все это бесполезно. Не надо пытаться найти в них что-то человеческое. Я, конечно, не говорю, что педофилов надо убивать, как это делает Слепой Кот, но пожизненная тюрьма или, например, больница с крепкими решетками им вполне подойдет.

Ответ не заставил себя ждать.

– То, что наказание неотвратимо, это понятно. Но гораздо важнее установить причину, которая толкает их на подобные поступки. Почему человек начинает испытывать влечение к маленьким детям? – убежденно говорила Зейнеп. – Где искать корни их поведения? Это болезнь? Это распущенность? Это месть? Очень важно понять, что лежит в основе педофилии. Только так мы и сможем одолеть ее.

– Вот пусть социологи или психологи этим и занимаются, – возразил Али. – А задача полиции проста: выявить мерзавцев, изолировать их от детей и воздать им по первое число.

– Все не так просто. – Голос Зейнеп стал громче. – Мы говорим о расстройстве, которое пронизывает все слои нашего общества. Это проблема всей нации, если не всего человечества. Помнишь, совсем недавно прошла информация, что в одну из стамбульских больниц – только в одну! – за пять месяцев обратилось сто пятнадцать беременных, не достигших совершеннолетия? Да, Али, рожают они от собственных родственников: от дядюшек, старших братьев, а бывает, что их насилуют родные отцы. То есть мы сталкиваемся не с тем вопросом, который можно разрешить, если всех виновных посадить. Нет, тут нужно заниматься работой с обществом, повышать моральные качества, с малолетства взращивать представления о допустимом и недопустимом. Только так мы сможем справиться с извращениями. Но для этого нам, полицейским, надо думать, как психологи, и действовать, как социологи…

Мой помощник нервно рассмеялся.

– В книжках и фильмах, Зейнеп, может быть, все так, как ты говоришь, но в жизни все проще и жестче. Этих уродов не исправить, сколько бы они сами ни просились на кастрацию. Вон возьми Хиджаби. Извращенец из извращенцев. Конечно, может быть, он сам в детстве насилие пережил. Может быть, у него были странные отношения с матерью или отцом. Но пока я буду копаться в его глубоких переживаниях, он еще трех мальчишек насилует… А тут его прикончили, и все. Я даже не буду притворяться, что мне жаль его. Не жаль. Еще одним мерзавцем стало меньше в этом мире…

– Я прекрасно понимаю, Али, ты сейчас на взводе. Ты во многом прав, но тут нельзя действовать на горячую голову, и персонифицировать проблему нельзя.

Я наконец-то смог рассмотреть их обоих. Зейнеп сидела за компьютером, а Али ходил по кабинету.

– Ничего я не персонифицирую. Даже если бы у меня не было отвратительных воспоминаний о Хиджаби, я бы думал ровно так же. Жизнь устроена гораздо проще, чем тебе кажется, Зейнеп. У тебя не получится сделать плохого человека хорошим и не получится вылечить педофила или извращенца. Как только ты проявишь к ним милосердие – мол, пусть живут на свободе, отбыв наказание, так сразу пострадают дети. Нисколько не сомневаюсь в этом.

Зейнеп начала выходить из себя.

– Али, ты меня вообще слушаешь? Разве я говорила, что предлагаю педофилам жить на свободе? Да, их выпускают, когда они отбывают свой срок. Но свобода эта условная – за ними ведется наблюдение. Да, бывает, что они срываются, да, многие из них решаются на химическую кастрацию, тут много всего. Мы с тобой оба вроде бы согласны, что с педофилией надо бороться. Но подумай сам, все эти педофилы не с Марса же к нам прилетели. Они такие же люди, как я и ты. У них есть семьи, у многих даже дети есть, и иногда того же возраста, что и жертвы. Я хочу понять – почему. Почему они делают это? В них же не вселяется дьявол, который заставляет их заниматься тем, чем они занимаются. Нет, у всего есть своя причина. По какой-то причине человек становится педофилом, и нам надо эту причину понять, причем понять в каждом конкретном случае, а потом сделать обобщения. Только так мы сможем успешно бороться с этой напастью.

– Ты меня тоже неправильно поняла. Я тебе сказал, что поиски причин могут длиться месяцами или годами. А что нам делать прямо сейчас?

Пора было прекращать их перепалку.

– Прямо сейчас нам нужно расследовать наше дело, – сказал я, появляясь на пороге. – А в целом борьба с теми, кто нарушает общепринятые правила жизни, всегда длится очень долго, Али. И ведет ее не только полиция.

Заметив меня, ребята подобрались.

– Прошу прощения, случайно подслушал ваш разговор. – Я взглянул на Али. – Знаешь, Зейнеп права, мы не разберемся с проблемой, просто пересажав всех педофилов. И точно так же мы не искореним убийства, если бросим в тюрьму всех убийц. Если бы это было так, то метод Слепого Кота можно считать очень продуктивным. Но пять лет назад он убил двенадцать педофилов – и что? К детям перестали приставать? Уровень педофилии сошел на нет? Ты сам знаешь, что это не так. Тут надо смотреть в корень проблемы. Да, Али, нужен комплексный подход, и, если понадобится, мы, полицейские, будем думать как психологи или социологи. Иначе нам не победить.

Конечно, он был не согласен, конечно, он хотел бы поспорить, но, оставшись в одиночестве, решил промолчать.

Зейнеп поднялась со стула.

– Сиди-сиди, все в порядке, дорогая. – Мой взгляд пробежался по раскиданным на столе бумагам, они явно были из папки, что дал нам Альпер. – Ну как? Получилось что-то найти?

Девушка с печальным видом вздохнула.

– Ничего важного, господин комиссар. Все, что здесь есть, нам уже известно. Но я пока не успела просмотреть до конца…

Я подошел поближе, поворошил бумаги.

– Тебе не попадалось ничего, связанного со штрих-кодами? Я говорю про штрих-коды, которые были наклеены на игрушки. В двенадцатом году он менял их на свои, и сумма цифр была, конечно, двенадцать… Может, Зекаи делал какие-то заметки по этому поводу?

Мои подчиненные так уставились на стол, будто нужный листок сейчас сам материализуется.

– Нет, господин комиссар, – пролепетала девушка. – Ничего такого я не видела. Может, просто пока не дошла…

– Если вдруг тебе что-то такое попадется, обязательно сообщи мне. Нужно проверить и игрушки с последних мест преступления. Что там со штрих-кодами?

– Так точно, сегодня же посмотрю.

Я повернулся к Али:

– Ну что, получилось поговорить с таксистом?

– Да, господин комиссар, – просиял он. – Его зовут Джихан Бозаджи. Он тут же вспомнил, что этот мужчина вызвал его в Коджамустафа-пашу [71]. Джихан сказал, что он был очень вежливый, поздоровался, когда садился в машину, и попрощался, когда выходил. Говорит, такие вежливые пассажиры очень редко встречаются. Но всю дорогу этот мужчина молчал. Таксист даже подумал, что он, вероятно, чем-то опечален. Я, конечно, спросил, не разговаривал ли его пассажир по телефону, или, может, еще что-то цепляющее произошло… Но нет, по словам Джихана, мужчина просто сидел на заднем сиденье и смотрел в окно.

– Это похоже на Слепого Кота, – произнесла Зейнеп. – Он не допустит никаких оплошностей. Уверена, до того как сесть в такси к этому Джихану, он переменил еще несколько. Вряд ли его дом где-то в Коджамустафа-паше. Возможно, когда будет готов фоторобот…

Она не договорила, устремив взгляд на кого-то, кто вошел в комнату. Я развернулся и увидел Мюнира.

– Добрый день, господин главный комиссар. Не нашел вас в вашем кабинете и пришел сюда. Меня ваша уборщица направила. Я привел Медени, можно его допросить.

Это была прекрасная новость.

– Отлично, сейчас иду. – Сделав несколько шагов к двери, я обернулся. – Али, давай с нами. А ты, Зейнеп, займись, пожалуйста, штрих-кодами.

– Конечно, господин комиссар. Не волнуйтесь.

Уже в коридоре Мюнир поделился еще одной новостью:

– Пришли результаты вскрытия Фаххара – он утонул в море, легкие были наполнены соленой водой. Он был цел и невредим до того, как залез в море. То есть это не убийство, а несчастный случай. Но у него действительно была вырезана одна почка, однако не год назад, как говорил Медени, а всего полгода прошло… Видимо, операцию провели уже в Стамбуле, после того, как они переехали из Килиса. Айбер-ханым, похоже, не обманывала нас. Но я об этом с Медени пока не говорил, хотел, чтобы вы присутствовали на допросе.

Я благодарно коснулся его плеча.

– Спасибо тебе за все, Мюнир. Этот допрос может оказаться важным для раскрытия дела Слепого Кота.

Он усмехнулся.

– Извините, господин комиссар, как по мне, я не уверен, что Слепого Кота вообще стоит ловить.

Я заметил улыбку Али – ему было приятно встретить единомышленника. И это меня взбесило.

– Мюнир, что ты такое говоришь?! Слепой Кот убил Зекаи. А попадись у него на пути ты или я, он бы и думать не стал – сразу бы нас прикончил. Он же уголовник. У нас что, все настолько плохо, что мы стали какие-то надежды на уголовников возлагать?

Хорошее настроение у Мюнира сразу испарилось, но сдавать свои позиции он не собирался.

– За то, что он убил Зекаи, его следует наказать по всей строгости закона. Но я могу сказать, что перед натиском педофилов мы и правда беззащитны. Я работаю на этом направлении уже много лет. Чего только мы не делали, а проблема остается. Мы их и в тюрьму сажаем, и в больницу затаскиваем, но, стоит им выйти на свободу, они тут же принимаются за старое. Можете меня отругать, господин главный комиссар, но я всякий раз радуюсь, когда узнаю, что кого-то из них в тюрьме заточкой проткнули или как-то еще линчевали.

– Для полицейского это очень дурная позиция, – начал я, и он тут же перебил меня:

– Согласен. Спорить не буду. Но справиться с облегчением никак не могу. Меня невероятно радует, когда заключенные делают то, что не смогли сделать мы.

Я не знал, что ответить с ходу, и Мюнир воспринял мое молчание как согласие.

– Жена меня недавно затащила в театр, господин комиссар. Играли одну из пьес Шекспира. Я там немножко заскучал, конечно, но была одна строчка, которая произвела на меня большое впечатление. Звучала она так: «Ад пуст. Все бесы здесь» [72]. И дело ведь именно так обстоит. Все они, эти извращенцы, просто бесы, которые скрываются среди нас в облике людей. И поэтому не надо их жалеть…

Ввязываться в спор не имело особого смысла. Если бы я попытался привести свои аргументы, он бы не понял, что многие из этих бесов на самом деле тоже жертвы.