Дома я не нашел в себе сил даже на то, чтобы сходить в душ. Этот день начался с убийства и закончился убийством. Я был опустошен и морально, и физически, поэтому, как только поднялся наверх, упал на кровать и отключился. Сколько я проспал, не знаю: может быть, несколько часов, может, всего минуту, но глаза открыл под слова Зейнеп: «Господин комиссар, вы думаете, Али мог это сделать?»

Голос прозвучал так реально, будто девушка стояла рядом с кроватью. Я подскочил и огляделся, но, конечно, в комнате никого не было. Однако вопрос, как злокачественная опухоль, стал набухать у меня в мозгу.

Господин комиссар, вы думаете, Али мог это сделать?

Мог ли мой помощник буквально искромсать ножом тело бывшего директора?

Я вспомнил, как он был подавлен, как не отрывал глаз от пола, как в конце концов сорвался и ушел. Почему он не рассказал нам, что случилось? Был ли с ним кто-то? Он даже не попытался как-то защитить себя. «Когда я пришел, Хиджаби уже был мертв», – вот и все, что он из себя выдавил. Хотя нет, еще он добавил: «Возможно, вам следует меня отстранить». Это совсем не в его духе.

Мог ли он в самом деле убить Хиджаби-бея? – задумался я. Допустим, но каким был мотив? И тут же в голове одна за другой стали появляться версии.

Потому что он знал директора приюта.

Потому что тот нахамил ему, когда Али пришел поговорить об Акифе Сойкыране…

Наш Али, конечно, не отличался сдержанностью, но чтобы убить… Он мог сорваться, сломать человеку нос, но не более.

И как он оказался у Хиджаби? Тот вряд ли согласился бы пойти на прямой контакт, вон как он улепетывал из мечети. Али знал его раньше? Но почему тогда не сказал мне об этом. Стоп. Он был занят разборкой с людьми Дудки, и у него не было времени разглядеть старика повнимательнее. А когда драка закончилась, директор приюта уже скрылся. Может быть, потому, что сам узнал Али? А что, если Хиджаби руководил тем детским домом, где рос Али? Али спросил, нет ли у него на лице шрама… То есть получается, этот мерзавец мог приставать и к нему? Тьфу ты, даже думать об этом противно. Но чтобы приблизиться к истине, мы должны изучить все версии. Именно поэтому Зейнеп и задала свой вопрос: «Господин комиссар, вы думаете, Али мог это сделать?»

Откуда мне знать… Мир – настолько дрянное место, и люди в нем настолько ожесточены, что, возможно, Али мог найти выход только в убийстве. И я, будь на его месте… Нет. Это точно нет. Я бы не убил, и Али не мог убить. У его странного поведения должно быть какое-то адекватное объяснение. Но почему он нам ничего не рассказал? Впрочем, в любом случае долго молчать не в его духе, скоро придет и все нам выложит. Даже если не мне, то Зейнеп.

Если б еще не было этой жуткой жары…

Я тяжело поднялся с кровати, протянул руку, чтобы включить свет, но в последний момент передумал: мир и в темноте был достаточно уродлив, а уж при свете… Подошел к окну в глупой надежде, что сейчас мощный порыв ветра унесет за собой всю грязь этого города. Облокотился на подоконник и выглянул на улицу. Но никакого ветра снаружи не было – полный штиль. Улица выглядела печальной при свете фонарей. Стояла душная беззвездная ночь, старые дома нашего квартала были укутаны тишиной. Ни в одном из окон не горел свет. Интересно, люди и правда мирно спят? Или, как я, мучаются бессонницей в своих кроватях? Вдруг до меня долетел детский плач – где-то тихо плакала девочка… Я прислушался повнимательнее, но нет – ошибся. Тишина была полной.

Я отошел от окна и сел в кресло напротив.

Постепенно во мне росло чувство хандры, сердце сдавливало все сильнее. Это что, инфаркт? Нет, не инфаркт, просто мысли об устройстве этой жизни меня угнетали. Не то чтобы я раньше был большим оптимистом, но у меня водились силенки сопротивляться окружающему дерьму. Вера в этот мир у меня была разве что в юности, а потом на плаву удерживало упрямство. Если уж у меня не получилось умереть после смерти жены и дочери, попробую-ка я делать хоть что-то полезное. Ловить преступников, например. Все это время я был в окружении людей, но за вчерашний день я потерял двоих… Не то чтобы потерял… Не знаю, порвалась какая-то ниточка, связывающая с ним. Сначала Евгения, потом Али…

Я снова услышал плач ребенка и снова прислушался – нет, за окном было тихо. Ребенок занял сердце Евгении. Малышка с развевающимися волосами, маленькая сирийка Азез. Эта девочка может разлучить меня с любимой. Евгения очень скоро поймет, какой я мерзкий и эгоистичный тип. Как же, ведь я, прикрываясь собственными проблемами, пытаюсь помешать ей приютить несчастного ребенка…

Почему меня так задело, когда Евгения сказала, что собирается удочерить Азез? Почему меня как мешком ударили? Откуда во мне такая ненависть к маленькой девочке? Ненависть? Нет у меня никакой ненависти, я просто запутался. И началось это, когда я решил сойтись с Евгенией, первой и единственной женщиной после смерти Гюзиде. Сколько бедной Евгении пришлось вынести из-за моей проклятой сентиментальности. Хотя почему проклятой? – совершенно нормальной. Когда кто-то очень важный для тебя умирает, невозможно сразу освободиться от боли и уйти с головой в новые отношения, это будет неуважительно по отношению к покойному. Рационально я мог себе все объяснить, но побороть эмоции было сложно. То, что сегодня произошло в мейхане у Евгении, было схожей реакцией психики. Во мне не было ненависти к Азез, не было злобы – только неприятие того, что она может занять в моей душе место Айсун. Меня преследовало ощущение, будто бы я предаю память о собственной дочери. Глупо, конечно, но именно это я чувствовал. Евгения все абсолютно правильно делает, но, если бы она обсудила свое решение со мной, а не поставила перед фактом, было бы легче. Это помогло бы мне побороть собственные страхи. Она думает обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Считает, что я зрелый, сильный. Но это не так, я такой же, как все. И, возможно, я даже более уязвим, чем другие, потому что пережил больше. Но, как бы то ни было, мне следовало бороться с собственными демонами. Евгению нельзя оставлять одну. Ни ее, ни сирийскую девочку с развевающимися волосами.

Я снова услышал детский плач. Это что, мое подсознание со мной такие шутки шутит? Нет, где-то действительно плакала маленькая девочка. Звук шел от соседей за стеной.

– Мама, мамочка, мне страшно.

Видимо, это дочка шофера Тахсина, Нергис. Крошка с огромными голубыми глазами, всегда широко-широко раскрытыми, и светлыми волнистыми волосами. Она научилась говорить где-то месяца три назад. Не все слова ей пока давались, но лепет звучал довольно осмысленно. Интересно, что могло ее напугать посреди ночи?

Тут я услышал голос ее матери:

– Все в порядке, котеночек, я пришла. Не плачь, ничего плохого не случится.

Если бы… Случиться может много чего плохого. Но не когда мама рядом. Только сейчас до меня дошло, как же мерзко я повел себя в отношении Азез. Нет, мы обязательно ее удочерим, будем о ней заботиться и вырастим приличным человеком, чего бы там ни творилось у меня в голове. Никаких других вариантов нет. Мы сделаем жизнь хотя бы одного человека лучше.

Когда эта мысль утвердилась в моем сознании, я почувствовал облегчение.

Вдруг зазвонил телефон. На экране высветилось имя Зейнеп. Полный тревоги, я ответил.

– Господин комиссар, прошу прощения, что беспокою вас в такое время, но я, кажется, обнаружила…

Зейнеп нервничала, слова наползали друг на друга… О ком она говорит? О Слепом Коте или о ком-то другом?

– Зейнеп, погоди, ты сейчас про кого?

– Про убийц Хиджаби Индже, господин комиссар.

Она что, лунатик?

– Где ты сейчас, Зейнеп?

– В офисе. Я запросила записи с камер наблюдения, и на них есть двое подозреваемых.

Мне стало стыдно – пока я тут мучился шекспировскими вопросами, Зейнеп изучала видео. И, судя по всему, обнаружила что-то стоящее. Иначе бы ее голос не звучал так бодро.

– Прекрасная новость, Зейнеп, – сказал я, стараясь замаскировать усталость. – Я скоро буду…