Первин раздумывала о подозрениях Элис, пока шла из парка домой, благо это было совсем недалеко. С каждым шагом в душе ее нарастал ужас. Мало ей гибели Френи, возможной коррупции в колледже и всяких там официальных лиц с их подозрениями – еще предстоит непростой разговор с Гюльназ и Растомом по поводу скандала в клубе «Ориент».

Придется им все рассказать – если отец уже этого не сделал. Она вошла в дом и решила все-таки отсрочить тяжелый момент, помедлив в самом уютном месте.

Сквозь открытую дверь она заглянула в аккуратную кухоньку, выстланную черной и белой плиткой, – у раковины позвякивала посуда – и увидела, что Джон склонился над газовой плитой, на которой стоит двойная кастрюля.

Навстречу Первин поплыл сладкий запах молока и сахара, из груди вырвался вздох.

– Добрый день, Джон. Что готовите?

– Сливочный соус. – Не сводя взгляда с кастрюли, он поинтересовался: – А вам чего еще?

Слегка ошарашенная резкостью его ответа, Первин сказала:

– Я надеялась, что мне заварят чая.

– Я заварю, – тут же вызвалась Камелия Мистри, торопливо входя на кухню. – Не позволю я, чтобы Джон испортил соус ради чашки чая. А что у тебя за белые пятна на лице, Первин? Молоко пила?

Первин, почувствовав себя маленькой девочкой, вытерла рот:

– Мы с Элис ели кулфи в парке.

– Ясно. Чай сейчас будет.

Процесс этот вершился в особом ритме. Сперва на газ ставили ковшик, куда в равных пропорциях наливали молоко и воду. Потом Камелия добавляла несколько ложек ассамского чая, два ломтика имбиря и горсть свежих листьев лимонника и мяты. Доведя все до легкого кипения, всыпала столовую ложку сахара и не снимала с огня пять минут.

Первин столько раз наблюдала за этим процессом, что с легкостью заварила бы чай и сама, вот только не хотелось, чтобы и у Камелии вслед за Джоном испортилось настроение.

– Спасибо, – поблагодарила Первин, принимая из рук матери дымящуюся чашку.

– Не за что. – Камелия улыбнулась, и Первин подумала, что она, похоже, ничего еще не слышала о скандале в клубе.

Они вдвоем поднялись наверх и через комнатку Первин вышли на веранду. Поставив чашку на ротанговый стол, Первин открыла клетку Лилиан – та выпрыгнула наружу и прильнула к ее плечу.

Камелия села в кресло напротив качелей, и Лилиан тут же обрушила на нее весь свой словарный запас:

– Боже, храни королеву! Ванде матерам![52] Боже, храни королеву.

– Добрый день, Лилиан. – Камелия покачала головой и обратилась к дочери: – Да уж, птичка эта – твоя лучшая подружка.

– Элис с тобой бы не согласилась. – Потом Первин без всякого энтузиазма рассказала матери о последних событиях. – Боюсь, Растом и Гюльназ очень расстроятся, когда про это услышат, но есть вопрос и посерьезнее: не поставили ли мы под удар свою контору.

– Ну не может быть! – успокоила дочь Камелия. – Выпей чаю и выброси все это из головы.

Первин повела плечами:

– На моем счету столько разных поступков, что власти могут принять меня за возмутительницу спокойствия. Я подписала письмо к губернатору – мы против неэтичного отношения к политическим заключенным в нашей провинции. Возможно, и о том, что я посещала недавние лекции мистера Ганди, наверху уже тоже знают.

Первин стряхнула с плеча Лилиан, чтобы отпить чая, и попугаиха направилась к Камелии. Та отмахнулась, отгоняя Лилиан, и сказала:

– Но ты же заранее знала, что в полиции могут завести на тебя досье. Папа тебя об этом предупреждал сразу же после того, как ты вернулась из Англии и стала ходить на собрания к мистеру Ганди. Мы могли бы тебе запретить, но не стали.

Сладкий чай вдруг начал отдавать горечью.

– Я не знала, что это может привести к неприятностям. Просто хотела участвовать в процессе, реальность которого отрицать невозможно.

Камелия разрешила Лилиан сесть на ручку своего кресла. Потом снова взглянула на дочь и мягко качнула головой:

– Сегодняшние события для тебя ничего не изменят. И пожалуйста, не думай, что вы с папой единственные, кого сегодня изгнали из «Ориента». Оттуда выставили и международного журналиста Джея-Пи Зингера.

Первин удивилась: откуда мама знает про этого человека?

– И что папа тебе про него рассказывал?

– Мистер Зингер приехал сюда примерно полтора часа назад, хотел видеть вас с папой. Растом и Гюльназ были дома, пригласили его войти. Я попросила Джона что-нибудь быстренько испечь. – Камелия снова пригубила чай, судя по всему, довольная тем, что смогла удивить дочку. – Мистер Зингер впервые попробовал нанхатаи, ему очень понравилось. Сказал, у них в стране пекут похожую штуку – правда, назвал ее лепешкой.

– Неудивительно, что Джон нынче такой сердитый! Ему пришлось готовить закуску для нежданного гостя, который явился еще до завтрака, а потом для второго, во время чая!

– Да, и, кроме всего прочего, я еще заказала ему особый ленч. Баранье пулао-шахи[53] для Растома и Гюльназ – они ведь пропустили прием в «Ориенте». – Голос Камелии смягчился. – Бедняга Джон. Сколько у него сегодня работы!

У Первин все не шел из головы визит журналиста.

– Проворный человек этот мистер Зингер: успел сделать свою репортерскую работу и приехать сюда на чай. А когда он отбыл?

– Он провел здесь около часа и уехал минут тридцать тому назад. Очень любезно привез несколько номеров своей газеты. Показал нам кое-какие свои статьи – про городскую политику и одно ужасное убийство. Газеты, наверное, так и лежат на веранде.

От этих слов на Первин вновь накатил страх – ведь придется рассказать Гюльназ и Растому, как они с отцом оскандалились в клубе.

– Я потом посмотрю.

– Гюльназ у него спросила, что означают инициалы «Джей-Пи», а он предложил ей называть его просто Джеем. – Камелия от души рассмеялась. – Ее, конечно, потрясла такая прямолинейность, но американцы, видимо, все такие – куда менее чопорные, чем британцы. Кстати, мы понимали далеко не все, что он говорил. Мистер Зингер объяснил, что у граждан их страны десятки разных акцентов.

Лилиан, похоже, утомил этот разговор: она громко пискнула и, захлопав крыльями, улетела в сад. Первин спросила, глядя ей вслед:

– А этот мистер Зингер болтливый, как попугай, верно?

Камелия бросила на нее недоуменный взгляд:

– Вовсе нет! По-моему, он совершенно очарователен. Напоминает этого темноглазого араба, героя фильма, который мы видели в прошлом году, – «Шейх».

– На самом деле Рудольф Валентино итальянец. – Первин огорчила та легкость, с которой мама ее подпала под чужие чары. – Так мистер Зингер задавал тебе много вопросов?

– Кое-какие задавал. Он много говорил о том, как американцы относятся к движению за независимость, показал брошюрку, изданную какой-то американской организацией в его поддержку. Хотел знать, что мы думаем про визит принца. Нас за столом было трое: Гюльназ, Растом и я, – и оказалось, что мнения у всех разные.

Первин удивилась.

– И что ответила ты?

– Я сказала, что еще год назад я симпатизировала этому движению. На собрания приходили образованные добронамеренные люди из хороших семей. А теперь каждый уличный оборванец что-то кричит против Англии. Все это стало каким-то грубым – и опасным. – Тут Камелия понизила голос. – А уж если подумать о том, что случилось с парсийками по ходу беспорядков…

Первин вздрогнула:

– Я даже не понимаю, о чем ты.

– В пятницу две дамы шли по центру города, какие-то мужчины им сказали, что в соседнем квартале якобы беснуется толпа и они в опасности. А потом вместо того, чтобы их спасти, завели в какой-то дом и надругались. – Голос Камелии дрогнул от ярости. – Я бы не удивилась, если бы их потом и вовсе убили! Именно из-за этого чудовищного безобразия Гандиджи так поспешно велел прекратить забастовку, а сам объявил голодовку.

Первин прикрыла глаза – такого лучше вообще не слышать. То, чему подверглась она, просто меркнет в сравнении.

– А мистер Зингер сказал, откуда он узнал об этом?

– Сказал, что одна из пострадавших дам написала Гандиджи письмо и обо всем рассказала. Мистер Зингер спросил у нас с Гюльназ, что мы об этом думаем, как представительницы женского пола. Я выслала Гюльназ из комнаты, потому что ей вредно волноваться, тем более в ее положении. А потом сказала ему: мне не кажется, что месть – правильный ответ. Ловить этих мерзавцев – дело полиции, и в конечном счете они должны предстать перед судом. – Камелия аккуратно поставила чашку и серьезно посмотрела на дочь: – После его слов у меня окончательно отпало желание ездить в город. Днем папа сказал, что ты не одна, с тобой Элис и ее шофер, но я все равно очень нервничала, пока ты не вошла в дверь.

– Я была в полной безопасности. И знаешь что? Под конец мы пошли есть кулфи и смотрели, как мальчишки – индуисты и парсы – играют в крикет в парке «Пять садов». Такая игра – добрый знак.

– Да. – Камелия помахала Лилиан рукой. – Ну, давай же. Полетай на свободе.

И все-таки Первин не могла не переживать из-за того, что члены ее семьи говорили с журналистом в ее отсутствие.

– Как бы он теперь не процитировал твои слова, заодно назвав твое имя, в своей следующей статье.

Камелия покачала головой:

– Имена не будут упомянуты. Растом его предупредил, что разговор неофициальный, иначе у него могут быть неприятности с клиентами. Мистер Зингер сказал, что все понимает.

Первин почувствовать бы облегчение, вот только не доверяла она этому Зингеру. Так что сидела молча, глядя, как Лилиан перепархивает с дерева на дерево.

– Мистер Зингер сказал, что на пути в Индию больше всего ему понравился Каир, а еще Италия совершенно прекрасна, – продолжала болтать Камелия. – Какое головокружительное приключение ему выпало – проехать по всему миру! Его счастье, что он холостяк, – родным тяжело, когда муж уезжает в такую даль.

А сама Первин даже и не подумала о том, женат Джей-Пи Зингер или холост, – возможно, именно свобода от семейных уз и делает его таким дерзким, ведь в «Тадже» он едва не ввязался в потасовку. Первин продолжала следить взглядом за Лилиан, а сама думала о том, насколько жизнь неженатых мужчин отличается от ее собственной жизни. Да, большинство холостяков-индийцев вынуждены были оставаться под родительским кровом, но им было неведомо, что такое возвращение домой к определенному часу или ограничение передвижений. А холостяки-британцы и вовсе пользовались полной свободой. В Ост-Индской компании и Британской армии считали, что молодым людям полезно начинать карьеру, когда они еще не обременены женами и детьми: одинокий мужчина с большей готовностью поедет в далекие края на долгий срок. Однако с середины XIX века моралисты постоянно толковали о том, что добродетельнее жениться на британках, – дабы холостяки не заводили жен-индианок, а именно к такому результату неизменно приводила первоначальная политика.

Первин подумала про Теренса Грейди. А может ли холостяк, день за днем видящий женщин у себя в аудитории, воспылать страстью к одной из них? А потом, допустим, студентка отвергнет его ухаживания – понадобится ли ему от нее избавиться, дабы избежать разоблачения?

– Позволите к вам присоединиться? – В дверях появилась Гюльназ.

Вообще-то у нее не было привычки спрашивать разрешения на то, чтобы вступить в разговор. Однако утром, во время разговора с Колином Сандрингемом, Первин попросила ее уйти. Похоже, она заставила невестку почувствовать себя посторонней.

– Разумеется. – Первин, понимая, что за один день нанесла невестке целых две обиды, освободила ей место на качелях. Однако та не приняла приглашения и решительно уселась в свободное кресло рядом с Камелией.

Нос Первин сообщил ей, что в чашечке из лиможского фарфора, которую принесла с собой Гюльназ, горячее молоко с куркумой. Самой подходящий напиток для будущей матери. Гюльназ отпила немного, Первин порадовалась: похоже, она оттаивает.

Гюльназ поставила чашку рядом с чашкой Камелии и заговорила:

– Нам с Растомом было очень приятно повидаться с мистером Зингером. Он сказал, что его тоже вытурили из «Ориента». Но он, в отличие от Растома, не член клуба. Ему это не стоило ни денег, ни репутации.

У Первин стеснилась грудь.

– Гюльназ, мне ужасно неудобно. Мы вообще зря туда пошли.

– Да чего ты так переживаешь, Гюльназ? – беспечно вставила Камелия. – Ведь совсем недавно тебе, кажется, было все равно.

– Час назад принесли записку от президента клуба. – Голос Гюльназ звучал недовольно. – Растому велено отказаться от членства, поскольку он нарушил правила приглашения гостей.

У Первин возникло ощущение, что всей ее семье закатили пощечину.

– Но, Гюльназ! Это же несправедливо.

– Тем более что мой муж не нарушал никаких правил, – с горечью прибавила Гюльназ.

– Гюльназ, дорогая, не переживай, – заворковала Камелия. – Это нехорошо и для тебя, и для ребенка.

– Да ладно. – Гюльназ скрестила руки на груди и посмотрела в сад, старательно избегая встречаться с ними взглядом. – Просто мне очень нравилось в этом клубе. Там есть отдельная группа жен, в ней еще две беременные. Мы всё шутили, как вместе будем лежать в родильном отделении.

Первин уловила обиду в ее голосе.

– Гюльназ, ну прости меня, пожалуйста. Да и еще не все потеряно! Если эти женщины – настоящие подруги, они будут и дальше поддерживать с тобой отношения.

– Поглядим. – Гюльназ метнула на нее испепеляющий взгляд. – Ладно, раз нас выгнали из «Ориента», вступим в клуб «Уиллингдон». Там очень красивый парк, да и само здание гораздо удобнее. В этом клубе состоит мой отец, он даст нам необходимые рекомендации.

Гюльназ говорила с напускной беспечностью, но явно очень сердилась и на Первин, и на Джамшеджи. Укорять их в лицо она, как невестка, не могла. Но когда родители Первин уйдут из жизни, именно Гюльназ станет матриархом, полноправной хозяйкой дома. А если у нее появится сын, возможно, она предпочтет, чтобы именно он с женой поселился во второй части дуплекса, где сейчас живет Первин.

Она же может остаться без крыши над головой.