Потасовка в «Тадже» сильно смутила Первин. Через час она уже сидела рядом с отцом на заднем сиденье машины, высматривая в окно следы разрушений или присутствия темных личностей. Оказалось, что в Европейском квартале все тихо. Верховный суд оказался закрыт, на улице – ни автобусов, ни трамваев. Десять тридцать утра – в это время вокруг обычно так и кишат адвокаты и предприниматели, основные обитатели Форта, а сегодня везде почти пусто.

Необычный день.

– Вернулись, машалла. – Голос Мустафы долетел до них сквозь дверную щелку, а сам он в это время отпирал замки и поднимал засовы. – Здесь все было тихо, сагиб[27], но я на всякий случай не спал всю ночь. Мистер Франджи доставил в агьяри просьбу Каттингмастеров, – добавил он, обращаясь к Первин. – У нас сегодня только сгущенное молоко, потому что разносчик не появился. Чай будет очень сладким.

– У меня от сгущенки голова болит, – проворчал Джамшеджи. – Я лучше кофе выпью.

Первин вслед за отцом поднялась на второй этаж, в кабинет, где у них стоял общий рабочий стол. На стороне Джамшеджи царил идеальный порядок, Первин при работе складывала бумаги не так аккуратно, однако она заметила, что Мустафа разложил их в стопочки – пусть будет хоть видимость благопристойности.

Джамшеджи заглянул в записную книжку в зеленой коже, которая лежала поверх пресс-папье.

– Смотрю в ежедневник, на сегодня особых дел нет, – сказал он. – А у тебя?

– У меня есть кое-что.

– Сколько у тебя на этой неделе оплаченных рабочих часов?

– Пятнадцать.

Джамшеджи вздохнул:

– Негусто. Пора нам, пожалуй, раздавать визитные карточки.

– Я тут познакомилась с молодым человеком, который за разумную плату сделает наши фотографии, – сообщила Первин. – Тогда можно будет дать объявления в газетах.

Джамшеджи покачал головой:

– В конце года дел всегда немного. Выкрутимся без того, чтобы давать рекламу, еще и с портретами. Визитные карточки дешевле.

Когда Первин стала компаньоном в отцовской фирме, доходы, по идее, должны были едва не удвоиться. Но слишком многие клиенты, которым она предлагала свои услуги, приходили к выводу, что не доверяют женщине-юристу. Объявление с ее портретом точно не поможет. И о чем она только думала?

Первин в растерянности просмотрела небольшую стопку писем, а также список сообщений, который составил для нее Мустафа. С утра уже звонила Элис. Парсийское дамское общество просило дать ответ, пойдет ли она в Дом правительства на аудиенцию с принцем Уэльским в середине дня в понедельник. Видимо, предполагается, что она будет там символизировать Современную Парсийку-Юристку. Все любили посудачить о том, что среди их знакомых есть парсийка-юрист, а вот пользоваться ее услугами не спешили. Первин подумала о том, какие еще женщины-символы там появятся: например, Выдающаяся Директриса Школы или Блистательная Благотворительница. А еще будет целая когорта Парсиек – Идеальных Жен.

Первин смастерила из приглашения самолетик и направила его в мусорную корзину – тут как раз вернулся Мустафа и принес им кофе на подносе. Поставил его на стол и обратился к Первин:

– Снова звонит мисс Хобсон-Джонс. Вы сейчас с ней поговорите или после кофе?

– Сейчас. – Первин не особенно хотелось оставаться рядом с отцом. Она спустилась в вестибюль, где висел телефон, взяла трубку. – Алло? Элис?

– Ты где была? У вас дома никто не снимает трубку, я уж разволновалась, со всеми этими беспорядками.

– Прости, я только приехала на работу. Мы решили не ночевать дома – как ты сама сказала, ехать туда было опасно. Папа снял себе и нам с Растомом люкс в «Тадже».

– Ух, здорово. Чем там кормили? И ты ведь отлично выспалась на их знаменитом постельном белье? – В голосе Элис звучала нарочитая жизнерадостность.

– Да нет, – ответила Первин. – В другое время мне бы понравилось, но сейчас…

– Я все понимаю. – Притворную веселость Элис как рукой сняло. – В колледже сегодня день траура. Автобусы и поезда не ходят, студентам сложно будет туда добраться. Некоторые преподаватели даже поговаривают о приостановке занятий. А еще сегодня у нас получка, но в сложившейся ситуации чеки они получат только в субботу утром. Когда банки уже закроются.

– Ну, может, не все банки. – Первин хотелось поскорее закончить разговор. Она чувствовала, что Элис настроилась на длинную беседу.

– В Форте и Европейском квартале безопасно, но к северу от Карнак-стрит, а также между Ламингтон-роуд и Парел-роуд все плохо, – доложила Элис. – Отец сказал, что бунтовщики нападают на всех прохожих в европейской или парсийской одежде.

Первин могла бы рассказать Элис о происшествии на Карнак-стрит, но не хотелось заводить этот разговор там, где ее мог услышать Мустафа. Не обращая внимания на участившийся стук сердца, она заметила:

– Представляю, как тебе страшно. А что на Малабарском холме?

– Да я-то ничего не боюсь. Здесь солдаты почти на каждом углу, у нас же под боком его высочество – мама постоянно мне об этом напоминает. Видимо, надеется, что мы еще увидим в окно, как он пошел погулять, и уж тогда она затащит его к нам пить чай – ни один принц не отвертится.

Первин подумала, что Элис просто храбрится.

– Поскорее бы принц уезжал из Бомбея. Тогда и воевать будет не за что.

– Вряд ли он поторопится, не захочет выставить себя трусом – так говорит мой отец. Ганди попытался отменить хартал, но его уже никто не слушает.

– Только сейчас не слушает. – Первин возмущала сама мысль о том, что Мохандас Ганди перестал быть влиятельным борцом за свободу.

– Папа сказал, что несколько сотен человек уже арестовали за рукоприкладство, поджоги и вандализм, а также по подозрению в убийстве. Я попыталась выяснить, арестован ли кто-то по обвинению в убийстве Френи, он сказал – нет.

– Может, они вообще думают, что это несчастный случай или самоубийство, – напомнила подруге Первин. – Нужно дождаться выводов коронера. А в колледже ничего нового не выяснилось?

– Наверх мне так и не удалось попасть. Полицейские всё перекрыли. – Голос Элис звучал глухо. – Не получается у меня не думать о том, какие Френи выпали страдания. Лежишь одна, мучаешься от боли, умираешь, зовешь на помощь – никто не слышит.

– Такого не должно было быть. – Первин попыталась сглотнуть комок в горле. – Я все время корю себя, что не сказала ничего, что заставило бы ее поступить по-другому.

– Ты о чем? – Голос Элис взмыл вверх. – Ты так мне и не рассказала, как вы с Френи познакомились!

– В понедельник она приходила к нам в контору. Мы проговорили примерно час. Я думала, это ты ее послала.

– Ничего подобного. – В трубке хрустнуло, потому что Элис вздохнула. – Я как-то раз упоминала про тебя, когда у нас зашла речь о профессиях, открытых для женщин. Что она спрашивала? Не просто совета, какую профессию выбрать?

Первин поколебалась:

– Даже не знаю, стоит ли говорить. Уж всяко не по телефону.

Элис помолчала:

– Ну хорошо. Я собираюсь съездить в колледж, оглядеться. Хочешь со мной?

Первин поразила решимость ее подруги.

– Но если колледж официально закрыт, всё, полагаю, заперто?

– Возможно, но я штатный преподаватель, охранники меня знают. Наверняка меня впустят, если я скажу, что что-то забыла у себя в аудитории.

Идея поехать в колледж все равно представлялась Первин безрассудной.

– Элис, подумай хорошенько. Тебе потом может попасть, если ректор узнает.

– Мистер Атертон ни в чем меня не подозревает. – В саркастическом тоне Элис отчетливо звучало ее отношение к ректору.

– Мне он приказал покинуть территорию кампуса, это было меньше суток назад; так что я уж точно больше никуда не полезу. Кроме того, у нас сейчас не очень хорошо с загрузкой. Мне нужно найти себе какое-то дело, а то отец совсем пожалеет, что взял меня на работу. – Первин добавила бы к этому кое-что еще, но тут поймала на себе осуждающий взгляд дедушки с живописного портрета.

– Ну ладно. – Элис вздохнула. – Да, подожди отсоединяться, я еще скажу, что встретила вчера на приеме одного человека, который очень уважительно о тебе отзывался.

Хотя Элис была далеко, Первин почувствовала, что заливается краской:

– Мне сейчас не ко времени про это слушать. Я сильно занята…

– Насколько я поняла, некий мистер Колин Сандрингем, ныне сотрудник Индийской гражданской службы, учился на предпоследнем курсе географического факультета в Брейзноузе, как раз когда мы с тобой учились в Святой Хильде. Он утверждает, что однажды мы все встречались за картами, хотя я такого случая не припоминаю. Но, должна признаться, мужчины редко производят на меня впечатление.

Первин рассмеялась:

– Какая неприятность!

– Я думала, кроме меня, у тебя в Индии нет друзей-британцев. А тут получается, что ты успела прикарманить очень симпатичного молодого англичанина.

– В сари не бывает карманов, – напомнила Первин. – А кроме того, мы с Кол… мистером Сандрингемом общались только по ходу моей миссии в Сатапуре.

– И чего ты мне про него по возвращении не рассказала? Уже месяц с лишним прошел, – возмутилась Элис. – Ты произвела на мистера Сандрингема сногсшибательное впечатление. А он уже знает про…

– Нет никакой необходимости поднимать эту тему! – прервала подругу Первин. – Он знает основные юридические параметры ситуации – а также что не следует упоминать об этом в разговорах, что, полагаю, и тебе известно. Моя репутация в городе и так висит на волоске.

– На канате, сплетенном из золота, – поправила ее со смехом Элис. – Не переживай, подружка. Я о тебе не сплетничала. Там еще и мама стояла рядом. Она пригласила его на чай, но он ответил, что весь его график заполнен совместными мероприятиями с принцем. Мудрый человек – иначе мама никогда бы от него не отцепилась.

Первин улыбнулась, представляя себе эту сцену:

– Она тебе его прочила, да?

– Мне кажется, она просто поставила себе задачу свести знакомство с кем-то из свиты принца. Она изо всех сил старается пробиться к нему как можно ближе, а вчера дело ограничилось только одним рукопожатием.

В чем дело – у Гвендолен Хобсон-Джонс звездная болезнь? Может, она одна из тех светских дам среднего возраста, которые все мечтают о флирте с королевской особой?

Размышления Первин прервал громкий стук во входную дверь. Первин огляделась – на месте ли Мустафа, чтобы открыть, и тут вспомнила, что он наверху с отцом. Придется ей отвечать самой.

Попросив у Элис извинения, она повесила трубку, подошла ко входу, посмотрела наружу через цветное стекло – по обе стороны от двери находились витражи. Взору ее предстал парс средних лет, низкорослый, в парадном белом пиджаке и брюках. Так мужчины-парсы одеваются на свадьбы, похороны и значимые события: простой, элегантный, для всех одинаковый наряд, в котором непросто отличить одного от другого. Но скорбное лицо сразу же выдало, кто это: отец Френи, Фирдош Каттингмастер.