Поликарп постучал в дверь юрты Хантазеевых и, склонив голову, прислушался. Анюта посмотрела на вымытые у озера, но снова запылившиеся сапоги, одернула жакет и юбку, поправила косынку и смущенно засмеялась.

Она чувствовала себя неловко здесь, на незнакомом стойбище, где живут родители Чарэмы.

Поликарп позвал ее с собой, собравшись навестить своего большого руму Хантазеева и пригласить его на Суеват на торжество.

— Пойдем, красавица, со мной. Посмотришь, как манси живут, — сказал он. — Интерес у тебя должен быть, — и подмигнул: мол, знаю про вашу любовь с Чарэмой.

Сначала Анюта испугалась: «Как это я вдруг, негаданно-нежданно, заявлюсь в дом Чарэмы?» А потом успокоила себя: «А что особенного? Не одна ведь иду. С Поликарпом Ивановичем». Чарэма тоже сказал: «Иди, Анюта. Узнай, как там отец и мать живут». И вот она стоит у юрты, рассматривает черноглазых мальчишек, женщин-манси в национальных платьях, строения, оленей. Она украдкой взглянула на себя в осколок зеркальца.

«Ах, зачем я согласилась пойти… Вон уже и смотрят на меня все и улыбаются… смеются над веснушками моими, наверно».

Анюта провела ладонью по щекам, щеки горели.

— Не отвечают. Голосу не подают, — сказал Поликарп. Он толкнул дверь и, пригнувшись, вошел. Анюта за ним.

Они увидели Хантазеева, шагавшего из угла в угол с малышом на руках, услышали, как он увлеченно поет ребенку о чем-то и смеется.

— Паче, рума Хантазей! — позвал Белов. — Плохо гостей встречаешь, брат. Встречай друга. Здравствуй.

Хантазеев остановился, осмотрел вошедших, заморгал и чуть не выронил малыша. Тот заливисто заревел.

— Уй! Поликарпа! — Подошел, держа на руках малыша. — Рума! Гость мой! Здравствуй!

Потерся щекой о щеку Белова.

— Думал… сын пришел. Чарэма, думал, пришел.

— Что держишь? Куклу? Громко поет что-то!

— Это? — заулыбался Хантазеев. — Сына держу, — поднял над собой. — Хоем звать! Гора! Хой!

Поликарп с Анютой подошли ближе, склонились над ребенком. Хой перестал плакать.

— Ишь, какого смастерил, — пощекотал мальчишку Поликарп и, вытащив погремушку, купленную на Суевате, погремел ею. — Подарок ему. Горе твоей… Вырастет — карабин подарю, — засмеялся Поликарп.

— Милка-дочь твоя, Наталья Поликарповна, рума, Хантазеев врачу тамгу рода дарил. Наша Наталья теперь — Хантазеева.

Анюта взяла мальчика на руки.

Хантазеев растрогался, подобрел, взглянул влажными глазами на Анюту. Она улыбалась, рассматривая мальчишку.

— На Чарэму как похож. Глаза его и нос такой же.

Хантазеев взял Анюту за плечи и повел к занавеске.

— Айда, айда, дочка, сюда… Ильче весело будет… Матери хорошо будет…

Анюта увидела женщину-мансийку и сразу догадалась, что это мать Чарэмы. Так были они похожи друг на друга!

— Здравствуйте! — поклонилась она и присела к ней с малышом.

Ильча улыбнулась:

— Здравствуй, русская девушка, — и погладила Анюту по руке.

А Хантазеев в это время угощал Поликарпа.

— Почему Чарэма не пришел? Где Чарэма? — спросил он, как бы между прочим, ставя на стол чай и лепешки.

— Сын твой занят очень. Работы много. Сегодня на Суевате торжество — свет включаем. Вот мы и пришли пригласить тебя.

— Кто сказал?

— Чарэма. Он начальник наш.

— Сам не пришел… Сам не пригласил…

— Без него работа встанет. А Чарэма, слышь, рума… грустит. Болеет сердцем по вас. Сейчас, говорит, взял бы и побежал вприпрыжку к отцу, к матери. Стыдно, неловко, говорит, немного… А ты такой сердитый, напугал сына на руднике обидой своей. Сегодня Чарэма свет включать будет. Ждут начальство.

— Емас. Хорошо, — кивнул Хантазеев и задумался.

— Я сына тебе вернул, рума! А значит, и ссоры между вами нет! И сам в гости к тебе пришел. У тебя радость в доме! Почему к Чарэме не сходишь, не посмотришь на сына, не поговоришь?

— Я сам Чарэму жду… — хитровато прищурился Хантазеев. — Мой Чарэма. Я отец. Старший в доме. Обычай рода не велит кланяться сыну…

За занавеской Ильча и Анюта о чем-то зашептались. Послышался смех. Анюта укачивала малыша певучим русским «баю-баю». Хантазеев прислушался, довольный, повторил: «баю-баю».

— Два сына теперь. Хорошо! Чарэма — сын. Хой — сын. Первый женится, второй женится. Одна семья Хантазеевых, вторая семья Хантазеевых. Хорошо. Кто это русская девушка? — спросил он у Белова.

Поликарп сделал важное лицо.

— Это начальник. Умная девка. Над самим Чарэмой начальник.

Хантазеев удивился:

— Начальник?! Девка — начальник!

А за занавеской журчал разговор женщин.

— Вот какой мой сын, — говорила Ильча. — А еще взрослый есть сын. Чарэмой звать.

— Я видела Чарэму. Похожи они, — отозвалась Анюта.

— Ты не умеешь ребенку песни петь. Не замужем еще, девушка? Есть у тебя дети?

— Нет, не замужем я. И детей нету. И сирота я.

— Ай-яй-яй! Сирота. Замуж иди. Семья будет. Сиротой быть перестанешь. А жених есть?

— Есть…

— Русский?

Анюта помолчала:

— Нет… он манси. Хороший парень.

— Чей такой?

— Хороший парень…

— Вот у Чарэмы никого нет. Холостой пока. Невесту найти ему нужно.

— Сам найдет.

Хантазеев заговорщицки кивнул Белову.

— На-ча-ль-ник! Ребенка нянчит! Ха! Начальник! Хо-орошая девка! Курносая… Ребенка нянчит! Русская… манси-ребенка нянчит! Уй, молодец! Хитрый ты!

Поликарп засмеялся:

— Да уж куда хитрей. А что, плохо, думаешь, будет, если поженятся?! Род Хантазеевых большим станет. Люди скажут: это Хантазеевы-манси, а это Хантазеевы-русские. Там Хантазеевы, здесь Хантазеевы! Вся страна — род Хантазеевых.

— Ай, хорошо. Вся страна… род Хантазеевых. Кури, рума, трубку друга. Паче, паче! Здравствуй!

— Ну, пойдем, собирайся на Суеват, засиживаться долго нельзя. Ждут нас там. Забирай свою Гору. Всей семьей на праздник. Да к сыну подобрее будь. Измаялся он. Для всех манси старается парень.

— Пойдем, рума, пойдем. Не к Чарэме иду. На праздник иду. Я тоже, как ты, хитрый!