Анюта грустная бродила по низинам, надеясь встретить Чарэму: он тоже уходил куда-то вечерами и долго не возвращался. Видно, наедине с самим собой ему было легче думать о гневе отца и о больной матери.
Анюте нравилось наблюдать пробуждение мерзлой, жесткой земли.
«Оттаивает, как мое сердце от обиды, — думала она, — засадить бы эту землю садами! Весной яблоня расцвела бы, распушилась бы белая черемуха… как у нас, на Южном Урале, по берегам речек.
Там тоже мало садов… Полынные степи кругом, ковыли. Города, деревни и башкирские аулы. Но там теплынь в мае, а здесь тепла нет… Все мерзлое. Земля промерзла глубоко, даже звенит зимой. Снега, как волны, катятся. Метели воют…»
Иди по каменным плитам, по зеленым травам шагай. На них блестят, как разноцветные бусы, крупные дождевые капли. Дунет ледяной ветер — замерзшие круглые белые шарики катятся, постукивая друг о друга… Шуршит тундра, звенит, гудит… Одиноко кругом, и только далекие костры бригады полыхают, и слышно, как лопается ледяная корка земли — это стреляет оттаявший лед под кострами.
А вечерами висят над тундрой облака, широкие, громадные — во все небо, и кажется Анюте, что она маленькая на этой хмурой бесконечной земле и совсем одна.
Но нет! Вон видны костры, и слышна песня, и громкий баян, и смех…
Там не спят ребята, там песни, шутки, они зовут к теплу, к улыбкам. Иди туда! Иди! Там родные глаза Чарэмы, его чуткие руки…
Чарэма, Чарэма! Любимый…
За оврагом, устланным каменными плитами и обросшим мхами, Анюта увидела одинокий костер и Чарэму, сидящего на камне.
Она остановилась, сдержав свой порыв, чтоб не побежать к костру, раскинула косы по плечам и, поправив шаль, запела частушки:
Хорошо тебе, калина!
У тебя широкий лист…
Хорошо тебе, подруга,
Тебя любит гармонист.
Чарэма поднял голову. У Анюты радостно забилось сердце.
…Он скучает, он считает
На гармонике басы.
Он подружку поджидает,
Смотрит важно на часы.
«Хорошо тебе, подруга… А вот мне тяжело, скучно без милого. Разве я виновата, что люблю Чарэму?»
Я, подружка, откровенна!
Может, в том моя вина?
Приглянулся мне Чарэма,
Да не смотрит на меня.
Подошла, встала рядом.
— Здравствуй, Чарэма!
А он откинул назад волосы, взял за руку, взглянул в глаза и молча кивнул, приглашая к костру.
Так было хорошо сидеть с ним рядом, плечо к плечу, молчать и думать. Потрескивают ветки, сгорая ровным пламенем, дым вьется высоко в небо, ногам и ладоням тепло, только лицо свежей струей обдувает ветерок.
А сердце, кажется, вот-вот запоет… Хорошо помолчать у костра вдвоем с Чарэмой. Работа подходит к концу, завтра последний перевал. В пауле, который не виден еще, скоро загорится свет. Будет большое торжество. Люди будут радоваться. Манси-оленеводы запоют песню, и все будут петь про русских и про Чарэму. А он, встретившись с родными, останется на своем стойбище и забудет Анюту…
С далеких голубых озер примчался холодный мокрый ветер.
Анюта поежилась, кутаясь в шаль. Чарэма вздрогнул, снял пиджак и молча набросил Анюте на плечи. Анюта обняла Чарэму за плечо рукою и укрыла его полой пиджака.
Она смотрит на его задумчивое, милое скуластое лицо, на упрямо сжатые губы, а он глядит рассеянным взглядом куда-то вдаль.
Наконец он повернулся к ней.
— Что? Говори.
— Говори, говори! — злится Анюта. — Сам молчит и молчит.
Чарэма только вздохнул.
— Ты думаешь о матери. Ей, конечно, тяжело сейчас. Но ей помогут. Ведь Наталья Поликарповна уже уехала на стойбище, к твоим родным. Все будет хорошо. Может быть, родится мальчик…
Чарэма покраснел и тихо улыбнулся:
— Он будет твоим братишкой, похожим на тебя.
Анюта умолкла, прижалась щекой к его плечу.
Чарэма встал, подбросил веток в костер.
Костер задымил, затрещал, посыпались искры, полетели по ветру.
— Все меня утешают. И ты пришла… — он не договорил и отвернулся. — Здесь Поликарп Иваныч тоже был, целый час утешал, смешил меня, подмигивал, пел какую-то песню. Выпил старик, весело ему стало.
Анюта погрустнела, не ожидая такого от Чарэмы. Ей стало обидно.
— Он тоже сказал, что будет сын. На нас с тобой намек сделал. Женись, говорит, на Анюте, на свадьбу приду…
«Прямо! Не будет никакой свадьбы», — подумала Анюта, и ей захотелось заплакать.
…Пылает большой костер, не греет.
«Обиделась Анюта. Зачем я так сердито, — пожалел Чарэма, и ему стало неловко. — Не так нужно… не так. Анюта от чистого сердца меня жалеет… — Взглянул на нее, увидел, как обтянуло ситцевое платье круглые бедра, тонкие колени, заметил порванный чулок. — Зацепила за ветку, когда сюда шла». Хотелось припасть щекой к ее коленям, обнять, поцеловать ее пухлые красные губы и забыть обо всем на свете.
Тепло стало в груди. Анюта рядом сидит, родная, печальная, милая!
— Не сердись! Тяжело мне.
Искры летят в синюю ночь, пропадают за оврагом, за камнями. Пламя освещает темную зеленую траву. Сердце стучит, стучит, стучит… Что же это такое?.. Больно на сердце и радостно… Разве может так быть?
Чудится суровое и гневное лицо отца; мать плачет…
Позвать ее — мама, мама! Как в детстве. Никто не откликается. Холодно, пусто кругом, в низинах ветер шумит. Пламя высоко взметнулось в небо, осветило землю. Синий воздух полон искр — летят, трещат, тухнут на лету… А там, на взгорье, плотная стена тумана. Выходит оттуда отец, сутулый, маленький Хантазеев, вот он кричит: «Хола! Хола! Чарэма не мой сын. Нет у меня сына Чарэмы!»
Грозит кому-то рукой старый Хантазеев, зовет на помощь к матери, шепчет: «Плохо ей, плохо». Идет к костру… Отец! Отец! Эх! Плохой я! Люль-лойка! Не могу я…
— Прости, Анютка! — говорит Чарэма. — Эту ночь я не забуду. Я понял, ты пришла помочь мне, как друг и человек. И я дурак! Прости меня, не сердись на меня, чайка моя. Посмотри! — кричит Чарэма, и далеко-далеко откликается эхо. — Пос-мо-три, облака вокруг. А под ними — земля. Горы, камень, вода… Скоро засияет она электрическим светом. Это наши столбы стоят на ее гранитной груди. Да?! Тысячи лет холодна была тундра. Мы несем ей свет и тепло.
Идут Чарэма с Анютой низиной, идут, будто широкой улицей, по траве и мерзлой земле, уходят вдаль, вперед.