Метель утихла. Выдались солнечные дни. Снега начали быстро таять, зашумела вода по склонам гор и холмов, темное озеро набухло.

Каждый день на стойбище собирались жители по случаю приезда русской эквы и врача. Они подходили к юрте Хантазеева, заглядывали в двери, заходили к хозяину, спрашивали о здоровье Ильчи, разглядывали Белову, медицинские инструменты, разложенные на столе, и уходили, качая головами.

Родичи Хантазеева не выходили из юрты, и выгнать их Наталья не посмела.

Фельдшер Язева объяснила Хантазееву, что родичи мешают, что нужно их попросить выйти, чтобы врач могла спокойно делать свое дело. Но родичи наотрез отказались уйти.

— Уйдем, когда ребенок родится! — заявили они и сели у чувала, посматривая на Язеву.

— Вот Наталья Поликарповна, — сказала Язева, показывая на двух женщин, пришедших с нею, — у нас и сиделки есть.

Наталья познакомилась со старухой Анямовой и женой Бахтиара, которые вызвались помогать ей. Они тут же сделали из простынь занавес, отгородив от лишних глаз больную и врача, и принялись кипятить воду.

Хантазеев с утра уходил на работу. Стада готовились к перегону на летние пастбища. К вечеру он возвращался и, спросив у сиделок об Ильче, садился молча рядом с родичами у чувала и ждал, покачиваясь из стороны в сторону.

Родичи недоверчиво посматривали на причудливые инструменты и лекарства, лежащие на столе, шептали о чем-то Хантазееву. Он шикал на них.

Потом Наталья перенесла инструменты, перевязочный материал и коробки с медикаментами за занавеску. Оттуда ей тоже был слышен тревожный шепот родичей.

Ильча лежала неподвижно на кровати, укрытая простыней. Наталья проверила пульс — чуть слышен. Температура сорок и две десятых. Тяжелое дыхание, синева на лице, обильный пот… Роды усложнились из-за неправильного положения плода. Организм ослаб, отекли ноги, лицо. Может быть, придется оперировать.

Когда Наталья ввела роженице камфору с кофеином и Ильча застонала, за занавеской раздались громкие крики родичей и шепот Хантазеева, который увещевал их.

— Заколет она ее! Умрет, умрет Ильча. И ребенок умрет. Ай-яй-яй!

Наталья слушала ропот, ей было обидно, что эти люди не верят врачу и боятся, что умрет человек, ради которого она приехала на стойбище.

Правда, она знала, что манси очень чувствительные и экспансивные люди. Радуются, как дети, тревожатся со страхом, преувеличивая.

Знала она и то, что среди манси живучи еще вековые предрассудки и старые обычаи, основанные на языческой религии.

Роженица — женщина, «больная ребенком», — должна была рожать одна в пустой юрте с повитухой.

И если кто-нибудь говорил: «Нужно везти роженицу в больницу», — старики отмахивались: «А! И в тайге рожали! Ничего не случалось. Больница далеко. Женщина и сама родит. Одна. Дома родит!»

…Наталья услышала совсем рядом громкий мужской шепот:

— Иди, иди узнай.

За занавеску заглянул Хантазеев и посмотрел на врача грустными, умоляющими глазами, Наталья не выдержала, вышла навстречу родственникам.

— Она будет жить, — спокойно сказала Белова, зная, что в подобных случаях нужна выдержка. — А вы… вы только мешаете мне.

Хантазеев, посмотрев на взволнованное лицо врача, пристыдил родичей.

— Кипятите воду! — и показал рукой на Белову. — Она главная. Роды умеет принимать. Наши дети — ее дети!

Родичи притихли, подбрасывая в чувал дров. Уходить им не хотелось, они были очень горды тем, что вместе с Хантазеевым переживают его беду и надеются скоро порадоваться его счастью.

Хантазеев начал шепотом рассказывать им, что Наталья Поликарповна — дочь большого румы Белова, которого он спас однажды в тайге зимой, что, если родится сын и Ильча выздоровеет, он подарит врачу лучшего оленя, а сам поедет к руме Поликарпу в гости.

Родичи соглашались, качали головами, похваливая Хантазеева, и постепенно успокаивались. Только Хантазеев тревожно вздыхал и про себя думал: «Спасет ли Белова Ильчу?»