У здания рудоуправления было тихо. Кто-то разгреб снег деревянной лопатой и подмел дорожку к первой ступеньке крыльца.
Во всех окнах горел свет. Хантазеев гадал, в какой комнате идет партсобрание.
Наверно, в той, где больше света.
Хантазеев сидел на нартах, курил трубку и думал.
Высыпали на темно-синем небе весенние крупные звезды, мерцая в холодной глубине зелеными фосфорическими искрами.
Из-за далекой черной стены тайги медленно выплывала полная луна, повисая над рудником, над снегами, освещая все вокруг голубым печальным светом.
Олени полегли на снег, и луна садилась на их рога… Они, ожидая погонщика, покачивали головами, дремали.
Может быть, им снилось, будто вновь они торопят вольный бег туда, где огни стойбища зарылись ночью в сугробы… Может быть, им снились раздолье пастбищ в низинах между скалистыми горами, весенние теплые озера и болота, у которых шумят зеленые буйные травы…
Подрагивали теплые бока оленей, когда на них сыпался мелкий снежок.
Олени дремлют, а Хантазеев думу думает, сидя на нартах, курит горячую вкусную трубку, покачиваясь из стороны в сторону, ожидает, кто первый выйдет из дверей. Ему представляется, что первой выйдет врач Наталья Белова. Он смахнет рукавицей снег с нарт, скажет ей «садись», и побегут олени быстро-быстро на стойбище.
Однако никто не выходит, и Хантазееву даже голосов не слышно. Нужно ждать.
Ему тяжело на сердце оттого, что не получается так, как он думал, снаряжаясь в дорогу. Ничего не выходит, как он загадал. Зря приехал только.
С румой Поликарпом встретился и поссорился… Ай-яй-яй!
С сыном встретился — Чарэма домой отказался ехать. Не послушался отца. Теперь здесь останется надолго, и Ильча не увидит своего сына. Теперь врача подождать нужно. А вдруг она откажется поехать на стойбище. Ночью? Скажет, до утра ждать будем. В тундре — метель, дороги нету…
Дорогу Хантазеев найдет. Метель не страшна оленям. Женщину он тулупом укроет, чтоб ей тепло стало.
А вдруг она не поедет!
И вот у Хантазеева записка есть от фельдшера-эквы[8] Язевой. Он врачу записку передаст. Записка умная, непонятными буквами написана, с печатью записка.
Врач посмотрит, почитает и согласится поехать. Скажет: поедем, Хантазеев, скорей поедем на стойбище к тебе. Там Ильча больна, лечить ее будем. Фельдшер не может вылечить Ильчу. Врач нужен. Я врач. Вези меня. Умеешь ты править оленями, метель в тундре не страшна тебе, дорогу найдешь, Хантазеев?
Вся жизнь Хантазеева с оленями прошла. Уж он-то знает оленей, умеет править упряжкой! Вот у него вожак быстрый какой и хорей у Хантазеева есть — оленей погонять.
И метель в тундре не страшна Хантазееву. Метель — это снег с ветром играют, человека удивить хотят. Хантазеев знает, как управлять в метель оленями. Прямо на ветер нужно ехать.
И дорогу найдет Хантазеев. Все дороги в тундре ему издавна знакомы. Олени не свернут в сторону. Чуткие они. Понимают хозяина. Правильно, везти врача будут.
Успокоится врач Наталья Поликарповна. На нарты сядет.
— Эгей! — крикнет Хантазеев на оленей, и помчатся они. Подождать только нужно. Хантазеев умеет ждать. Куда без врача спешить?
…Уже покрылись спины оленей снегом, уже искурены четыре трубки, и луна стала больше и круглее, а из двери никто не выходит. Идет партсобрание. Человека в партию принимают. Это дело большое. Думать долго-долго надо. Чарэму тоже в комсомол принимали. Тоже долго-долго думали. Но никто не ждал его, никто не беспокоился о том, когда он выйдет на крыльцо. А вот Хантазеев ждет и беспокоится. Да и как ему не беспокоиться, раз беда в его семью пришла. Род Хантазеевых мал-мал. Старики все.
Еще молодым был, юношей, отец приказал: «Начинай жизнь! Ищи невесту. Как обычай рода велит».
Дал ему отец лучших оленей, лучшие нарты, ружье, хорей и трубку деда. «Живи хозяином. Тайга кругом. Юрту сам поставишь!» Трудно Хантазееву было юрту ставить: беден был. Одно сердце молодое, да глаза меткие, да трубка вкусная — ничего больше. Трудно жизнь начинать. Побежали олени по тундре от стойбища к стойбищу. Повсюду в юрты заходил — невесту смотрел. Хозяин посмотрит на тамгу — родовой знак, — узнает род Хантазеевых. «А-а! — говорит, — это самый бедный род, последний в округе род. Не отдам тебе дочерей. Не выбирай. Эта дочь не моя — в род Анямовых идет, эта тоже не моя — к Саминдаловым готовится, эта — к Бурмантовым, эту сам шаман к себе берет, а эта мала еще — в люльке спит».
И опять олени по тундре бегут от стойбища к стойбищу…
Давно это было.
А однажды в тайге медведя и лося убил, приволок на стойбище Суеват — праздник справлять. Усадили в почетный круг — лучший охотник Хантазеев!
Шаман песни поет, богов радости роду Хантазеевых кличет. Хантазеев гордый сидит. Манси головой качают. Емас! Емас! Поют и пляшут все.
Женщины мясо варят, лепешки пекут с лосиным салом. Угощают всех. Ему самая молодая, красивая блюдо подает. Глаза черные, как шкурка лучшего соболя, губы красные, как клюквы перед морозом, руки быстрые, как крылья, голос, как у ласточки, певучий.
Смотрит она на него, смеется так тихо, как ручей журчит… И он смотрит на нее украдкой, сердце радуется.
— Как тебя звать? — спросил Хантазеев.
— Ильча меня звать. Я у богатого манси выросла, — сказала она, и щеки ее зарумянились.
«Сирота», — подумал Хантазеев и шепнул ей, указывая рукой на себя:
— Я один. Пойдешь за меня? В тундру уйдем. Мы молодые оба с тобой. Жизнь начнем.
Она рассмеялась:
— Быстрый какой! — и убежала.
Почетный круг попросил Хантазеева показать тамгу своего рода.
Хантазеев нож вынул — всем знак показывает. Обходит почетный круг, молодой, крепкий, гордый.
Все начали смеяться над ним, пальцами показывать.
— Ошибку допустили!
— В почетном кругу захудалый род сидит!
— Думали, богат охотник!
— Хах-ха-ха! Медведя и лося в тайге украл!
Ильча среди женщин стоит хмурая, вот-вот заплачет. Хантазеев отобрал нож, крикнул гневно:
— Хола! Богат я. Вот тундра моя, озера мои, тайга моя! Кто хочет — в гости приходи!
Умолк почетный круг, насторожился. Шаман оскалился. Еще слово — убьют Хантазеева. А он смотрит на всех, нож в руке держит.
— А вот и невеста моя. И сам я свой. Догоняй, кто хочет!
Подбежал к Ильче, схватил, поднял на руки. Чувствует, руки ее теплые обхватили его крепко за шею, шепчет она:
— Бежим скорей! Убьют тебя и меня!
Гикнул на оленей, метель взвилась. Догоняй, кто хочет. Только выстрелы вслед! Да куда там! Сам шаман Хантазееву богов радости накликал. Пули мимо летят. Олени быстро скачут. Ильча крепко целует. Хах!
Давно это было…
Сами юрту поставили, сами оленя поймали, сами костер развели, сами жить начали.
Сколько лет счастливо жили. Сына вырастили. В совхозе почет Хантазееву. А теперь беда в семью пришла. Помрет Ильча, помрет… Он совсем один останется. Чарэма женится на русской Анютке. А потом Хантазеев и сам умрет. И кончится род Хантазеевых. Уй! Плохо!
Сдавило сердце тоской, больно. Обида подступила к горлу. Погрозил кому-то Хантазеев.
Нет, нельзя так… Несправедливо!
Род Хантазеевых большим был когда-то. Долго жили. Нельзя допустить конца рода, пока жив старший! Вина на него падает. Проклятьем заклеймит Хантазеева народ манси.
Врача подождать надо. Род будет спасен. А вдруг Ильча помрет, и он не успеет с врачом прибыть на стойбище вовремя?! Два дня прошло.
Он закрыл глаза, покачнулся, услышал ее стоны, увидел ее: протягивает она к нему руки, и сам застонал, рванулся к двери, пробежал по коридору, остановился, увидев в одной из раскрытых комнат много сидящих людей. Сердце учащенно колотилось в груди. Скорей, скорей!
Услышал мужской требовательный голос. Все сидели за красным столом, а один человек, лысый и маленький, стоял над всеми и говорил.
— Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы принять в члены КПСС Наталью Поликарповну Белову, прошу поднять руки!
Хантазеев разглядел у трибуны женщину, узнал: «Это она, врач. Хорошая девка, умная! Она вылечит».
— Против нет. Воздержавшихся нет. Наталья Поликарповна Белова принята в члены партии единогласно.
Хантазеев подождал, когда все опустят руки (ну, теперь можно), вбежал в комнату. Все обернулись на шум. Хантазеев торопливо шагал по узкому проходу между сидящими, подошел к столу и, поклонившись, произнес, обращаясь ко всем:
— Паче, рума! Мне врача надо, ой-ой, как надо.
Поморгал, зашептал что-то, вытащил из-за пазухи записку.
— Поедем, Наталья Поликарповна, на стойбище Суеват. Спасать Ильчу надо, — отдал ей записку.
Наталья встала, прочла записку, зашептала что-то председателю на ухо.
— Я Хантазеев. Оленевод. Из совхоза Суеват. Ждать нельзя больше. Умрет Ильча. Родить должна, — говорил всем Хантазеев, размахивая руками.
— Товарищи! — поднялся председатель. — Поступило срочное предложение…
Селиванов сидел задумчивый, строгий и, казалось, был совсем безразличен к тому, что здесь происходило.
— Есть предложение отпустить с партсобрания члена партии Белову для срочной поездки на Суеват-пауль. Ставлю вопрос на голосование.
Наталья заметила, как Селиванов помрачнел и первый поднял руку.
У Хантазеева засветились глаза. Он посмотрел на людей, на их добрые лица, и ему захотелось сказать им что-то хорошее, обернулся ко всем, помахал рукой:
— Рума, рума! — и, волнуясь, ничего больше не сказал.
— Продолжаем партсобрание. На повестке дня следующий вопрос… — услышал он за собой голос председателя и поспешил за Беловой к выходу.
У крыльца мела поземка. Олени, увидев хозяина, потянулись мордами, промычали что-то.
— Подожди меня здесь. Я быстро на медпункт сбегаю за сумкой! — крикнула Наталья.
Хантазеев повернул оленей к дороге, приготовил нарты. «Едем! Едем!» — стучало радостно сердце. «Ильча, Ильча! Встречай, встречай!» — стучало в висках.