Проснувшись, мы обнаружили себя в снежном царстве. За ночь выпало несколько сантиметров, и снег до сих пор не перестал идти. Джордж пришёл в восторг. Он и раньше видел снег, но никогда ещё не испытывал того особенного наслаждения стоять, подставив лицо снежинкам. Нашего друга-пса и след простыл.
Собравшись и позавтракав, мы преодолели некрутой подъём в триста метров, пройдя при этом менее двух километров, и добрались до перевала Ненг-Ла (5368 метров). Из-за метели видимость там была очень плохая. Молитвенные флаги отчаянно хлопали на ветру.
Мы быстро спустились и укрылись от непогоды в долине. Здесь в 1956 г. проходил Снеллгроув – только он шёл в противоположную сторону, направляясь из Салданга по дороге в монастырь Самлинг. Мы же теперь двигались в Салданг по колено в снегу.
Бренда мудро решила спуститься в долину верхом.
Через несколько часов долина стала ровнее и снег перестал. Мы двигались по почти ровной высокогорной пустоши – и вскоре показались первые дома Верхнего Салданга.
По левую руку стоял дом ныне покойного Тинле Лондупа, в котором я побывал в 2014 г.
Мы спустились к центру Салданга и остановились у нашего лагеря, который разбили у деревенской школы. Оттуда, сидя за дневным чаем, мы наблюдали, как несколько десятков местных жителей молотят недавно собранный ячмень. Их цепы имели средневековый вид: две палки, связанные кожаным ремнём. Люди пели в такт работе.
Питер не утерпел и пошёл помогать: они с радостью дали ему попробовать.
До нас доходили слухи, что Салданг с Кхомасом соединяет дорога. Я не понимал, откуда бы ей взяться, однако мы в любом случае собирались идти старым и проверенным путём.
Покинув лагерь в Салданге и спустившись вниз, мы миновали здание, у которого были свалены четырёхугольные балки. Это были те самые, что тащили на себе яки, встретившиеся нам у речного лагеря над озером Пхоксундо. В последний раз мы их видели по дороге на Канг-Ла, когда устраивали высокогорный лагерь.
Пройдя немного дальше, мы миновали Салданг-Гомпу, монастырь Самье-Чолинг и спустились к мосту через Нагон-Кхолу. Тропинка на том берегу слегка петляла, поднимаясь вверх, и с неё нам открылся вид на покинутый Салданг, раскинувшийся по всей долине, внизу и вверху.
Тропинка шла дальше на восток. Облачность была высокая, температура стояла выше нуля. Мы миновали два больших козьих стада, за которыми присматривали, как, похоже, здесь было принято, девочки лет десяти.
На высшей точке пришлось немного покарабкаться вверх по скалам, но вообще дневной переход выдался приятный. Через четыре часа внизу показался Кхомас: новая ярко-красная крыша у гомпы и ярко-синяя – у школы. Лагерем мы встали у чортенов, расположенных рядом со школой. Посмотреть на нас явилось множество ребятни. На окрестных полях местные жители косили и молотили, сопровождая работу пением.
Поблизости остановилась ещё одна группа западных туристов: они несколько дней жили в Кхомасе, занятые какой-то благотворительной работой. В деревне было очень людно.
Во второй половине дня местные отправились приветствовать их группу. На территории школы устроили танцы и музыку. Около трёх часов мы присоединились к зрителям.
Мужчина в национальном костюме играл на драмйине, тибетской лютне, обычно шестиструнной. На голове он носил белую шерстяную шапку, в волосы вплёл красную ленту с кисточками. У его белой шёлковой куртки, украшенной вышивкой, были красные рукава, а сверху он носил пальто сливового цвета. На нём были высокие сапоги из разноцветного войлока с плетёными подошвами.
Местные жительницы выглядели не менее блестяще. Они надели лучшие чубы – тибетские юбки с запахом. Поверх повязали яркие фартуки с геометрическим орнаментом, на плечи набросили сложенные в несколько раз квадратные одеяла, закрепив их спереди большими серебряными брошами. Каждая брошь имела сантиметров тридцать в диаметре и походила на традиционный символ Дордже. В центре располагалась крупная бирюзовая бусина, справа и слева – розовые коралловые кружочки. Женщины зачесали назад свои блестящие чёрные волосы. Также на женщинах были их лучшие серьги и ожерелья из серебра, бирюзы, коралла и камней дзи. Шесть женщин встали в круг с многочисленными девочками и водили хоровод под песнопения. Звенели колокольчики, легко били барабаны. Туда-сюда носились озорные мальчишки. Это было восхитительное, колоритное представление.
Тихим вечером мы забрались в спальные мешки – как вдруг замяукали кошки, в ответ неизбежно залаяли собаки, замычали коровы… Наконец, в лагере благотворителей, расположенном в пятидесяти метрах, кто-то заговорил на повышенных тонах. Разговор перелился в ссору. Крики перешли в вопли. Так продолжалось примерно с час, дошло до апогея – и всё стихло.
Утро в Кхомасе было хмурое, но не морозное. В лагере по соседству стояла тишина. Когда мы проходили мимо, один европеец объяснил нам, что вчера напились и поссорились два «поварёнка». Их утихомирили с помощью стула из столовой палатки, который теперь лежал развороченный.
Я не удержался и заглянул в палатку, где обнаружил хнычущее существо, которое теперь очень себя жалело, страдая от ушибов и больной головы.
Сегодняшний переход по высокогорью, как и вчерашний, выдался очень приятным – ни крутых подъёмов, ни спусков. Нам встретились новые стада откормленных коз.
Пройдя шесть километров, мы остановились на небольшом перевале Шимен-Ла, достигавшем 4270 метров в высоту. Перед нами раскинулась долина Панзанга и виднелась деревня Шимен. Несмотря на позднюю осень, её многочисленные деревья, в основном ивы, столь дорогие Снеллгроуву, до сих пор стояли зелёные.
Мы спустились в долину, пересекли реку по узенькому мосту и оказались в деревне. Чуть выше, на спуске с Му-Ла, где приток впадает в Панзанг, находились маленькая гомпа и множество чортенов. Здесь же между домами мы обнаружили четыре-пять мотоциклов.
Ничего себе! Пять лет назад здесь ничего подобного не было.
Мы встали лагерем на южной оконечности деревни, на пыльном поле. От Шимена нам предстояло отправиться на юг и дойти до самого Кали-Гандака.
Покинув Шимен следующим утром, мы двинулись лёгкой дорогой вдоль по берегу Панзанга, мимо якобы самой длинной стены мани в мире.
Я рылся в памяти, пытаясь вспомнить, была ли тропа в прошлый раз такой ровной и широкой. Пройдя менее двух километров, я понял, в чём дело. Очевидно, старую тропу убрали, заменив её серой гравийной дорогой, достаточно широкой для грузовиков. Сейчас машин поблизости не было, однако дорога тянулась вниз по долине насколько хватало глаз, полностью заменив старую тропу.
Там, где Панзанг уходит в узкое ущелье, нам пришлось взять левее и подняться на ровный альпийский луг Мендо. В это время года на нём не было следов ни коз, ни кочевников. Пастбище стояло пустое, и новая дорога глубоким шрамом рассекала землю на его границе. Мы пересекли это идиллическое место глубоко в долине – однако вдруг покой его нарушил натужный хрип мотоцикла. Вскоре он обогнал нас, тоже направляясь на юг.
Пройдя ещё немного, мы приблизились к Пу-Гомпе религии бон, расположенной на другом берегу реки. На нашей стороне по-прежнему бежала вперёд дорога, и становилось очевидно, что она растянулась на всю долину. Неизбежно она повторяла контуры горных склонов, и местами я замечал следы старой дороги, отстоящей от новой на многие метры. Старая уже успела изрядно зарасти. На новой дороге было тихо. Мы встретили только с десяток яков, которые двигались нам навстречу, у каждого на спине было по две большие деревянные балки. Они шли или в Шимен, или ещё дальше.
Ближе к полудню, неподалёку от деревни Пхалма, мы поравнялись со скоплением чортенов. Мы укрылись от ветра под сенью этих ветхих памятников. Попивая горячий лимонный сок, я вновь насладился видом на священную гору Кула (6060 метров).
Пройдя ещё несколько километров, мы вошли в Тиндже, где нам устроили лагерь во дворе дома в центре деревни. Напротив установили палатку кочевники – не традиционную из ячьей шерсти, но большую, брезентовую. Вдоль стенок в ней были устроены спальные места, а в дальнем углу громоздились ящики китайского пива. В центре установили железную печку, и поэтому в палатке было особенно уютно.
Нас пригласили на чай, и мы познакомились с сёстрами-хозяйками. Рам подал нам ужин там же, и за едой старшая сестра принялась сватать младшую в жёны Джорджу. Обе, казалось, были вполне согласны, чтобы Джордж женился на младшей и остался в Тиндже на полгода, а потом вернулся бы в Австралию на следующие шесть месяцев.
Мы с удовольствием болтали и очень повеселились тем вечером. О размере приданого мы так и не сговорились.
Следующим утром, когда мы прощались с «невестой» Джорджа, температура в палатке стояла −7 °C. Уходя из Тиндже, мы увидели старую башню – скромный остаток приграничных фортов.
Пройдя под арочным чортеном, мы миновали мост на южной стороне деревни и преодолели небольшой подъём до плоского участка, где расположена старая посадочная полоса ЦРУ. Новая дорога осторожно огибала это странное место: впрочем, здесь явно что-то делали, и я не нашёл старых камней, которые отмечали конец полосы, поросшей травой.
Долина постепенно расширялась, Кула осталась левее, и если не считать нескольких раз, когда приходилось пересекать реку, переход прошёл славно и без приключений. Мы двигались теперь вверх по долине Кехейн-Кхолы.
Лагерь разбили в хорошем месте, с доступом к воде и топливу для костра. Вечером мы собрались вокруг огня под звёздным небесным куполом.
Ясный, пронзительно холодный день. Когда я проснулся, в палатке было −9 °C.
Из долины вышли к месту, где река была широкая и отчасти замёрзла. Я сумел найти дорогу на тот берег, и никто не провалился. Дорога, всё так же недавно насыпанная, увела нас в долину Лакхьян-Кхолы – впрочем, видимо, нынче дороги строят, не предусматривая ни бродов, ни мостов.
Мы остановились на берегу быстрой, на вид опасной реки. Некоторые носильщики готовы были идти вброд, а я без зазрения совести вскочил на нашего верного коня и переехал на его спине. После ещё двух бродов, уже не таких опасных для жизни, я отыскал глазами Мо-Ла в верховьях долины.
Новая тропа, петляя, бежала к нему, однако мы решили уже остановиться, встав лагерем у озерца в километре от перевала. Мулы пощиплют траву и напьются, а мы хоть как-то укроемся от ледяного ветра, дующего на высоте в 4900 метров. За озером возвышалась над головой кряжистая горная цепь высотой 5745 метров, под названием Дхакралтьо-Лек: я помнил, что она доминирует над Чаркой.
От речного лагеря мы легко преодолели последний километр до перевала по серой, пыльной, каменистой новой дороге и достигли тура на Мо-Ла (5030 метров). День стоял тихий, видимость до Чарки была хорошая.
Мы увидели, что сверху старой, ухабистой, но прямой тропы через бесчисленные овражки насыпали новую, извилистую дорогу, повторяющую каждый изгиб рельефа. Я быстро спустился вниз и пошёл по новой, лёгкой дороге: мне не терпелось добраться до одного из самых любимых моих уголков Долпо.
На окраине Чарки дорогу построили слишком близко к арочному чортену и некоторым другим, ещё более старым чортенам – можно было легко счесть это сознательным неуважением. Ещё больше меня возмутило присутствие огромного, ярко-жёлтого гусеничного трактора, который кто-то поставил неподобающе близко к древнему осыпающемуся памятнику.
Войдя в деревню, я проследовал мимо старых зданий, преодолел мост и дошёл до отеля «Карнали». Меня встретила матриарх: она узнала либо меня самого, либо камень дзи, который продала мне три года назад. Её дочь, учительница Тсеванг Вангмо, как раз закончила давать уроки, и мы славно поболтали за чаем масала. Оказалось, Тсеванг вышла замуж и родила дочь: малышке было почти три. Я спросил Тсеванг насчёт дороги: что думают местные? «У нас смешанные чувства, – отвечала она. – Это и хорошо, и плохо!»
В загоне рядом с лагерем находилось козье стадо, около сотни голов: как раз было время их доить. По традиции лохматых длиннорогих коз выстроили в два ряда, связав рогами, чтобы не разбегались. Теперь их обходили с бадьёй и доили.
Вечером мы ужинали в отеле, у друзей, и от души напились свежей ячьей часуймы в дымной атмосфере тибетской горницы. Настоящая роскошь!
Мы покинули Чарку; проходя мимо дома Тсеванг и её дочки, мы помахали им на прощание. Сегодня нам предстоял длинный переход. В этой части деревни дорога казалась особенно неуместной: подходила слишком близко к домам.
Через несколько километров мы дошли до места под названием Налджанг-Сумна, где тропа резко спускалась к длинному подвесному мосту через Чарка-Тулси-Кхолу, а на том берегу поднималась по трудному склону. Мы рассчитывали пойти вдоль следующей реки, Тхасан-Кхолы, поскольку она неизменно следовала на юг, вверх, по направлению к самому высокому нашему перевалу.
Мы перешли вброд ещё несколько потоков: это всегда было сопряжено с приключениями. Лошадь снова оказалась незаменимой.
Мы надеялись, что дойдём до места под названием Малум-Сумна, но день стремительно заканчивался, солнце клонилось к закату, и, когда оно зашло за горы, стало очень холодно. Быстро темнело, так что мы объявили привал, поставили палатки. Все с удовольствием забрались в спальные мешки и поужинали каждый в своей палатке.
Когда угас последний лучик, нам послышались голоса: через лагерь проходили пять молодых женщин, кажется датчанки. Они искали свою спутницу и повара, отставших от них. Мы поговорили. Они рассчитывали добраться до Спрятанной долины, а оттуда спуститься до базового лагеря Дхаулагири. Я пытался уговорить их заночевать здесь, поскольку время было позднее, но женщины были серьёзно настроены добраться до Малум-Сумны и укрыться там. Они пустились в путь в полной темноте, освещая дорогу фонариками, закреплёнными на голове.
Оставаться снаружи было слишком холодно, так что мы разошлись по тёплым палаткам спать после долгого дня. Сегодня мы прошли больше двадцати километров, и у нас кончился ячий сыр.
Из-за холода спали плохо, когда проснулись, в долине было ещё темно. Термометр в палатке показывал −11 °C. Мы с Джорджем быстро выпили горячего чаю и вместе с остальными отправились навстречу солнцу: оно уже освещало долину выше по течению, в одном километре от нас. В его тёплых лучах утро за пару минут стало несравненно приятнее.
На том берегу реки стояло небольшое каменное строение – Малум-Сумна. Пересечь реку было настоящей акробатической задачей. В этом месте река достигала в ширину около тридцати метров и была неглубокой. Множество валунов торчало над водной поверхностью. Местами на реке стоял лёд, и вода под ним текла очень бурно, а сами валуны покрывала прозрачная ледяная корочка. Переходили не торопясь.
Тем временем из укрытия вышли туристки из Европы. Эту реку они переходили вчера в темноте. «Ноги промочили?» – спросил я. «Ещё как! Все мы!» – отвечала одна женщина. Оказалось, пропавшая спутница и повар дали о себе знать, и скоро они должны были встретиться. Мы пожелали им удачи на остатке пути к Дхаулагири.
Когда все оказались на том берегу, мы отправились вдоль реки, легко огибавшей подножие горы. Пройдя три километра вверх по долине, мы свернули по берегу направо и дошли до малого перевала Нивар-Ла, достигающего в высоту 5100 метров.
Впереди, в двух километрах, был Джунгбен-Ла: я уже видел тропу, ведущую к этому перевалу. Она бежала по долине Кавагути – долине безногих и безголовых скелетов.
Менее чем в километре от перевала была развилка: тропа разделялась на две параллельных дорожки, которые протоптали люди и животные, часто посещавшие эти края. На высоте более 5000 метров трудно было, поднимаясь к туру, придерживаться правила «один шаг – один вздох». С высоты открывались впечатляющие виды на Дхаулагири, расположенный в двадцати километрах к югу, куда мы и направлялись. Но медлить на перевале было нельзя: дул пронизывающий ветер.
Не задерживаясь на Джунгбен-Ла, мы с удовольствием спустились по петляющей тропе к месту лагеря на высоте 5100 метров, к югу от перевала. Здесь я останавливался в 2014 г., и тогда тут лежал снег. Выпив горячего и перекусив, мы пошли дальше.
Пройдя два километра по ровной дороге, преодолели небольшой перевал, насладившись уникальными видами на заснеженный пик Ташиканг и на Тсартсе, его восточного соседа, который возвышался над Сангдой. Там я пять лет назад развесил молитвенные флаги в память об отце.
Спуск вниз был крутой и опасный, под ногами – рыхлый гравий, норовивший осыпаться. Река, бежавшая по дну долины, была далеко, на высоте 3870 метров, – то есть мы спустились на 1200 метров. К счастью, мы решили остановиться на половине спуска, в старой можжевеловой роще. Менее чем за час мы добрались до укрытия из гофрированного железа: рядом останавливались и другие группы. Мы находились теперь на высоте около 4200 метров, на 1300 метров ниже Джунгбен-Ла, и, пока могли, наслаждались обилием кислорода.
От Можжевелового лагеря вёл стабильный спуск длиной в полкилометра. Мы прошли мимо старых кривых деревьев и, преодолев последний крутой участок, выбрались к реке.
Погода стояла ясная и тихая. За современным мостом через реку тропа уходила на восток, к Сангде. Теперь, когда дышалось не так тяжело, идти было одно удовольствие. По левую руку в долине виднелись полуразрушенные серые и охровые речные канальчики, ведущие к старому поселению Гхок, которое Снеллгроув считал предшественником Сангды.
Оглянувшись, мы увидели тропу, по которой спускались утром. Поток яков из двадцати животных походил на длинный муравьиный поезд. Наверху – узкая жёлтая тропа, ведущая от вчерашнего перевала, невероятно крутая и высокая. Неужели мы и правда столько прошли?
В Сангде мы обедали. Чхиринг решил, что сегодня нужно пройти немного дальше, чтобы в последний день было полегче. Я был согласен с ним, так что, быстро перекусив, мы начали штурмовать тяжёлый подъём в четыреста метров, возвращавший нас к тропе.
Было тяжело, как мне и запомнилось: впрочем, мы часто останавливались. Крохотная Сангда казалась всё меньше и меньше. Как и всегда, начинало чудиться, будто она едва не падает вниз, в огромную долину. Новую дорогу невозможно было не заметить, и всякий раз видеть её было удивительно. Поднимаясь, мы один раз пересекли эту извилистую тропу, а добравшись до чортена на высоте 400 метров, снова на неё вернулись. Глядя вниз, мы видели, как она петляет туда-сюда по склону, плотно прилегая к рельефу.
Должно быть, эта дорога всё изменила для Сангды. Однако я задавался важным вопросом: «Что дальше?» Сюда будут ездить грузовики и джипы из Джомсома, а значит, и из Катманду. Мы видели, сколько труда было вложено в строительство дороги между Шименом, Тиндже и Чаркой, очевидно, работа эта продолжается теперь на юге. Может быть, собираются продолбить путь через Джунгбен-Ла или где-то в его районе? Трудно с инженерной точки зрения – однако по всем Гималаям уже возникали прецеденты новых, амбициозных дорог.
День подходил к концу, и Рам вместе с носильщиками разбил лагерь на ровной поляне у новой дороги. Из палатки мне было видно, что на ней делалось. Иногда проносился мотоцикл. Проезжали люди на лошадях. Всего раз я видел грузовик – огромный, противно громкий, он медленно проехал, раскачиваясь, в сторону Сангды. На закате мимо прошел десяток яков – огромных, красивых, свободных от ноши. Спокойные, великолепные животные, чёрные, белые и бурые. Они носили длинные рога и длинную лохматую шубу. Смакуя момент, я восхищался видом этих неуклюжих, древних существ.
В этот день, последний в треккинге, от нас требовалось только идти по дороге.
По левую руку далеко внизу раскинулся хаотичный, поражённый эрозией ландшафт Мустанга. Прямо впереди, над гигантской долиной Кали-Гандака, виднелся Тхорунг- Ла – почти на той же высоте, что и мы, 5416 метров. У его подножия далеко внизу находилась деревня Муктинатх, центр паломничества.
Километр за километром мы продвигались на юг, и глаз радовали массив Нилгири и вершина Аннапурны, все заснеженные и ослепительно-белые.
По новой дороге удалось спуститься прямиком в Нижний Мустанг (только пришлось кое-где срезать её широкие изгибы). Мы с Джорджем перешли по мосту в Кагбени, где Кали-Гандак узок и быстр. Мы прошли мимо «Якдональдса», сети ячьих бургерных, которые клялись, что для них «гость – бог». Вскоре мы оказались в конечной точке трека, у гостевого дома «Рай туриста». Всего через несколько минут мы уже пили традиционное пиво в честь конца путешествия.
Впрочем, нам ещё предстояло совершить другое путешествие обратно в Катманду. На следующий день нам выпала возможность посетить священную деревню Муктинатх (3762 метра), расположенную на полпути между Кагбени и Тхорунг-Ла.
Дорога из асфальтобетона, проложенная туда из Джомсома, обеспечивает святыне ежегодный поток в тысячи паломников, многие из которых прилетают в Джомсом из Индии, а затем едут к индуистскому храму на джипе. Внезапно оказаться на большой высоте – хороший способ испытать веру.
Мы ночевали в Джомсоме, оттуда самолётом добрались до Покхары и провели там двое суток: это позволило нам не только попрощаться с Питером и Брендой, но и заняться параглайдингом на Пхува-Тал.
Итак, я побывал в Долпо в третий раз.
Выводов, разумеется, никаких не последует. Любое место на планете меняется, развивается, эволюционирует. Иные места, к сожалению, приходят в упадок. В отзыве на «Высокие фронтиры» Бауэра Джордж Шаллер пишет: «Культуры динамичны, они пребывают в постоянной флуктуации, даже в самых отдалённых регионах Земли, таких как Долпо – анклав Тибета в Непале».
В начале «Высоких фронтиров» Бауэр заявляет, что написал свою книгу «о переменах на отдельно взятой территории»: он утверждает, что закрытие границы с Тибетом в 1959 г., произошедшее после китайского вторжения, оказало глубокое влияние на «идиллическую» жизнь пастухов яков.
В 2014 г. в своём эссе «Высокие фронтиры. Возвращение в Долпо» Бауэр пишет, что «современная торговля ярцагумбу поддерживает экономику региона: благодаря ей люди из года в год возвращаются в Долпо». Со времени написания статьи Бауэра ситуация сильно изменилась. В 2010-х гг. расценки на кордицепс резко упали, но с тех пор они снова начали подниматься. В 2019 г. в Пекине он стоил около 83 000 долларов за килограмм, а в начале 2023 г. цена вернулась к отметке 110 000 долларов за килограмм (неизменно дороже золота). Но намного более значительно для бедного Непала то, что интенсивный сбор кордицепса привёл к значительному сокращению его популяции. Считается, что чрезмерный сбор ярцагумбу нарушил его жизненный цикл, и с каждым годом гриба становится всё меньше. Не осталось без внимания и возможное разрушительное воздействие изменения климата. Обитатели Гималаев передают, что стало выпадать меньше снега, отступают ледники, пересыхают реки, меняется флора, по-другому себя ведут и распределяются естественные популяции животных.
Начиная с 2014 г., когда вышла статья Бауэра, я видел все эти перемены своими глазами даже в такой краткий период. Путешествие в Долпо в 2019 г. дало понять, что достаточно нескольких единиц тяжёлой техники, чтобы по девственным горам раскинулась сеть автомобильных дорог. Отыскать информацию об этих новых трассах непросто, а потому трудно сказать, насколько обширной в конечном итоге будет эта сеть.
Нет никаких сомнений, что перемены наступают с большим ускорением. Долпо становится труднее сохранять уникальную культурную идентичность – трудно, хотя и не невозможно.
Отправившись в Долпо летом перед зимовкой 1960–1961 гг., Дэвид Снеллгроув писал: «Как можно помыслить летом, когда все дороги и перевалы открыты, что зимой сюда не доходит ни одной вести из внешнего мира? В то же время удивительно, чудесно даже было размышлять над одним простым фактом: в этом отдалённом уголке мира условия жизни не просто таковы, какими были в Долпо на протяжении тысячелетий, – они таковы, какими были по всему свету всего-навсего сто лет назад. И, пожалуй, тот, кому выпало самому хоть недолго прожить в подобных условиях, начинает лучше понимать историю человечества».
Я считаю, что мы начинаем терять этот шанс – «пожить в подобных условиях»: он исчезает даже в удивительном Долпо.