Учение и практика, что является неотъемлемой частью традиции Сакья, носит название «ламдре (лам-бас)», или «путь-плод». Когда разум затемнён, оно принимает форму сансары, когда же разум ясен, оно принимает форму нирваны. Истина в том, что человек должен постичь эту неразделимую пару с помощью медитации.
Шоссе Дружбы протянулось от Лхасы до Жангму на непальской границе. Оно насчитывает более 800 километров в длину: это один из самых страшных и живописных автомобильных маршрутов в мире. Я ездил по нему, когда шоссе ещё строилось.
Заложили его в 1967 г. и закончили лишь недавно. Землетрясение вызвало мощные оползни по обе стороны границы, и на непальской стороне дорогу перекрыли на ближайшее будущее. Говорили, что от Жангму ничего не осталось. Так или иначе, трассой Дружбы заканчивается китайская дорога государственного значения G318, насчитывающая 5746 километров в длину и соединяющая Жангму с Шанхаем. У деревни под названием Лхатсе дорога делает поворот на юг, в направлении Тингри, Шегара и Ньялама, расположенных у непальской границы. Шоссе G219, ведущее на запад, следует дальше на тысячу километров, к озеру Манасаровар и к горе Кайлас, самой священной горе на свете.
Не было ещё девяти, когда мы выехали из Шигадзе на запад. Опять же, маршрут был мне знаком, поскольку я преодолевал этот путь уже несколько раз. Голые тибетские холмы окрасились сиреневым у подножия: цвёл вереск.
Долина реки Трум-Чу, куда мы направлялись, расположена примерно в двадцати пяти километрах от шоссе Дружбы и в ста сорока с лишним от Шигадзе. С древних времён она знаменита цветом почвы (sa), которая там имеет особый бледный или серый оттенок (kya): оттуда и пошло название Сакья.
Монастырь в этой местности основал монах из Ньингма-па по имени Кон Кончог Гьялпо (1034–1102). Сын и внуки продолжили его дело, и появилась новая школа тибетского буддизма, Сакья-па. Глава её носит титул «Сакья Тридзин», и Кончог Гьялпо был его первым носителем. В XIII–XIV вв. Тинзины правили Тибетом под протекцией монгольской империи Юань. В архитектуре Сакьи прослеживается монгольское влияние: этот монастырь больше всех других в Тибете напоминает крепость.
Надоедливые КПП растянули наше путешествие на три часа. На одной из вынужденных остановок (нам попросту пришлось стоять и ждать, чтобы не выбиваться из лимита времени) я вышел размять ноги. Поблизости нашлись две чайных, толпились водители грузовиков и туристы. Я встретил крупного худого пса, который шастал неподалёку, не подходя к людям. Я сразу заметил, что правая передняя лапа у него сильно повреждена: почти половина конечности была сплошная гноящаяся рана, явно с инфекцией. Я понадеялся, что пёс умрёт быстро. Дома, в Австралии, его бы поймали как бродячую собаку и усыпили.
Пока я предавался мрачным раздумьям, Норбу сходил в чайную и купил пачку печенья. Он сел на землю рядом с бедным животным и высыпал печенье прямо перед ним. Голодный пёс набросился на еду. Меня глубоко тронул этот бесхитростный урок сострадания: я часто его вспоминаю. Свернув с основного шоссе в долину Трум-Чу, мы миновали очередные КПП и въехали в Сакью. Эта старая деревня славится тем, что здания в ней выкрашены в серый цвет и украшены красными и белыми вертикальными полосами.
Монастырь, напоминающий крепость, – того же тёмно-серого цвета. Он показался мне величественной, неприступной цитаделью. Мы с Норбу подошли к главным воротам, проделанным в массивной стене около десяти метров толщиной. На каждом углу крепостного вала было по башне по меньшей мере в пятнадцать метров высотой, а над воротами возвышался не менее высокий и внушительный сторожевой дом. Неподалёку от ворот стояла большая жаровня, где в знак подношения жгли можжевеловые ветки.
Рядом на гранитном блоке было вырезано на тибетском, английском и китайском языках:
«МОНАСТЫРЬ САКЬЯ. Монастырь Сакья основал в 1073 г. Кон Кончог Гьялпо; в 1268 г. его расширил Пхагспа. Это главный монастырь школы Сакья тибетского ламаизма. В монастыре хранится множество культурных артефактов. Среди самых известных – “Паттра”, редкий большой манускрипт, озаглавленный “Боди Джаглунгма”, мандалы, фарфор и настенная живопись, выполненная в эпоху династии Юань. В 1961 г. Государственный совет включил монастырь в список охраняемых памятников КНР. Знак поставлен в 1993 г.».
Пробравшись через удивительно толстые стены, мы обнаружили огромное здание монастыря, скрытое от внешнего мира. Войдя внутрь, мы тут же оказались в главном зале для встреч. Он был огромен. Потолок поддерживали колонны, выполненные из цельных стволов дерева. Таких больших деревьев никогда не встречалось на Тибетском плоскогорье: наверное, их привезли издалека. Об одной колонне говорили, что её подарил сам хан Хубилай – вместе со знаменитой морской раковиной. В зале было много великолепных статуй. Я разорился на двадцать юаней, чтобы получить право на фотосъёмку.
Над одной низкой дверью мы увидели надпись: «Большая коллекция сутр[41]». Я особенно не заинтересовался, но всё равно вошёл, согнувшись. Встретила меня потрясающая картина. Я стоял посреди библиотеки: стены в ней достигали десяти метров в высоту, пятидесяти в длину. Шкафы были битком набиты книгами.
В путеводителе Lonely planet сказано только: «Из этого зала можно пройти в знаменитую библиотеку Сакьи, однако обычно она закрыта и туристов туда редко пускают». Позже, рассмотрев собственные фотографии, я определил, что шкафы по восемь полок в высоту и вмещают в себя пятьдесят секций: получается четыре сотни ячеек. В каждой находится в среднем тридцать книг – значит, всего их в библиотеке 14 400 штук.
Мы словно попали в финал фильма «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега»: столько бесценных артефактов громоздилось на полках. Некоторые книги торчали из полок заметнее остальных, и про те Норбу сказал, что они понемногу двигаются из года в год от землетрясений. Также он рассказал мне, как во время «культурной революции» библиотеку спасли от хунвейбинов: маленькую дверь завалили мешками с рисом, а Большой зал опустошили и превратили в склад. Несметные сокровища, укрытые от посторонних глаз, не нашли.
Мы осмотрели несколько приделов поменьше, а затем поднялись на крышу. Пускали и на стены, так что оттуда мы полюбовались видом на долину и на изначальное место, где стоял монастырь Сакья: сейчас там велись реставрационные работы.
Обедали мы в местном кафе: нам подали немного момо и сладкого чаю. Я не привык быть единственным европейцем в округе: на меня много таращились. Зато кафе было очень интересное, полное колоритных типов с обветренными лицами и в традиционной тибетской одежде. Переступив порог, я словно попал в ожившую историю Центральной Азии.
Обратно в Шигадзе мы ехали так же мучительно медленно. Норбу смотрел запрещённый фильм «Кундун» у меня на айпаде. Когда фильм закончился, он вернул мне айпад молча, со слезами на глазах. Уже многие годы поминать далай-ламу или демонстрировать его изображение чревато жёстким наказанием от китайских властей. Однако тибетцы по-прежнему почитают его и тайком интересуются его жизнью. А здесь целая биография, да ещё со сценами китайской оккупации Тибета! Норбу был глубоко тронут.
Ненадолго мы остановились у отремонтированного дорожного знака «До Пекина 5000 км» и в конце концов прибыли в Шигадже около половины шестого вечера. Я тут же отправился на новую кору вокруг Ташилунпо.
От главных ворот монастыря маршрут следует по крутому подъёму вдоль монастырского комплекса и потом вдоль задней стены. По краям маршрута выстроились сотнями молитвенные барабаны, доходящие мне до плеча. Наиболее благочестивые паломники обязательно касаются каждого барабана и крутят его.
Я немного сбился с курса и набрёл на дзонг-новодел. Он был похож на Поталу в миниатюре, но несколько лет назад его перестроили. Сейчас это просто бетонная коробка с китайскими офисами. Я вернулся через старый город на главную улицу, заглянул в ресторан «Сонгцэн» выпить лхасского пива. Мне чрезвычайно нравилось в старом Тибете.
Мы выехали рано – специально, чтобы избежать дурацких ограничений скорости – и без десяти восемь уже двигались в Гьянгдзе. Доехать получилось быстро: мы остановились в старом и живописном городке без нескольких минут девять.
Водитель припарковался прямо у монастыря Пелкор-Чёде. Там было очень людно, много паломников, к тому же шли масштабные реставрационные работы. Знаменитая многоступенчатая ступа Кумбум оделась в бамбуковые леса, её верхние этажи и смотровая площадка – закрыты. В здании главной гомпы освободили главный зал, вынесли всё: гобелены, скамьи, статуи. Впрочем, приделы действовали.
Особенно я хотел посмотреть одну здешнюю статую. Когда я приезжал в Гьянгдзе в 2007 г., гидом нам служил бывший монах, которому больше не разрешали жить в монастырском поселении. Он указал нам на одну статую в натуральную величину, изображавшую какое-то божество: любопытна она была тем, что лак на лице потёк и образовал как бы слезу под левым глазом. Тибетцы особенно почитают эту статую, сказал гид: считается, что статуя оплакивает судьбу Тибета в 1959 г., когда далай-лама уехал в изгнание.
Снаружи на ярком утреннем солнце трудились десятки рабочих: они ремонтировали крышу, напевая и стуча молотками в унисон.
Из девяти уровней Кумбума пускали только в два, но и в их маленьких приделах было интересно рассматривать и фотографировать десятки затейливых статуй. Это строение высотой в тридцать метров имеет более семидесяти маленьких приделов, многие из которых украшены настенной живописью XIV в. Прямо через двор, возвышаясь над старым городом, располагалась массивная крепость Гьянгдзе-дзонг: и при взгляде на нее еще больше казалось, что мы перенеслись в Средние века.
Мы сделали кору вокруг всего комплекса. С нами шли пожилые дамы, прилежно крутя молитвенные барабаны, – они были одеты в белые плащи с символами луны или солнца на спине. Норбу сообщил мне, что такую одежду носят с гордостью: она означает, что её обладатель старше восьмидесяти лет.
Поднявшись обратно к микроавтобусу, мы около одиннадцати утра уехали из Гьянгдзе. Поездка была приятной, несмотря на странные ограничения скорости. Мы миновали первый перевал, достигающий более 4000 метров в высоту, на втором видели впечатляющий ледник прямо под дорогой (это был Каро-Ла высотой 5020 метров). В 1904 г. на этом месте шли бои: Янгхазбенд наступал на Лхасу. Даже просто ходить там уже нелегко: не представляю, как люди там дрались.
Вскоре мы попали на ухабистый участок дороги, который вроде бы «ремонтировали», и тут раздался громкий «звяк!» Определённо, что-то сломалось. Я решил: наверное, бак повредился – машина шла как ни в чём не бывало, потом вдруг замедлялась и совсем останавливалась. Завести её удавалось только через несколько минут. Так мы и ехали следующие несколько часов, по сотне-другой метров за раз. Конечно, помогло то, что мы двигались под гору.
Наконец мы доехали до небольшого городка Нангардзе, стоящего на берегу озера Ямджоюм-Цо. Обедал я в знаменитом ресторане «Лхаса», однако после этого нам предстояло преодолеть сложный подъём на Кхамба-Ла (4794 метра). Это было прямо-таки мучительно. На каждой остановке Норбу с водителем открывали капот и копались в моторе, только ничего не помогало. Сотня-другая метров – и вот опять стоим. Но наконец мы достигли вершины и неспешно покатили вниз, в долину Цангпо.
До Лхасы оставалось около тридцати километров, когда мы махнули рукой и решили вызывать такси. Но тут перед нами возник маленький рейсовый автобус. Какой-то друг Норбу узнал его из окна. В автобусе оставались два свободных места, так что мы благополучно сели, оставив водителя разбираться с машиной. В пятнадцать минут седьмого, пройдя обязательную проверку документов, мы оказались в Лхасе.
Пришла пора покидать Лхасу. В половине девятого утра Норбу зашёл за мной в отель: предстояла часовая поездка в аэропорт. Однако, стоило нам добраться туда, выяснилось, что рейс мой отменили. Следующий был только через три дня. Какой-то американец и семеро швейцарцев из-за этого опаздывали на европейские стыковки. Норбу с остальными гидами пошли ругаться с администрацией. И вдруг нарисовался рейс на завтра, а пока нас поселят в городской гостинице, не заставят ждать в аэропорту.
Пришлось мне ещё день пробыть в Лхасе, против чего я, впрочем, не возражал. Мы с Норбу вернулись в город, прошли непременные проверки и остановились у современного отеля в двух километрах к западу от старого города.
Я перекусил и прошёлся пешком до Чагпо-Ри, горы, на вершине которой когда-то располагался медицинский колледж, пока китайцы не взорвали его. У подножия я походил по большому крытому рынку, где торговали рыбой, ячьим мясом и рисом.
Оттуда нужно было пройти всего пару сотен метров – и можно начинать кору вокруг Поталы. Я влился в поток паломников, медленно двигающийся по часовой стрелке. У людей в руках вращались молитвенные барабаны, звучали песнопения, играли дети. Попадались национальные костюмы со всего Тибета. С одним кочевником даже шла на поводке коза, соответствующим образом убранная цветными бусами и ленточками. День стоял жаркий, люди останавливались купить мороженого или просто отдохнуть в тени деревьев.
На северной стороне Поталы есть озеро, и там, на островке, построили небольшой храм. Это храм Лукханг, храм Царя-Дракона, воздвигнутый при шестом далай-ламе. Остров с берегом соединяет узкий, элегантный мостик, ведущий к трёхэтажному храму. Внутри почти ничего нет, однако храм заслуженно знаменит своей настенной живописью XVIII в., о которой пишут Йен Бейкер и Томас Лейрд в книге «Тайный храм далай-ламы. Тантрическая настенная живопись в Тибете».
Я сразу почувствовал, как мне повезло остаться ещё на один день в Лхасе: я получил возможность погулять по великолепной горе, которая сама – дворец.
Дневной перелёт из Лхасы в Катманду запомнился мне потрясающим видом на горы. Слева по борту я наблюдал Канченджангу, а через полчаса справа показались Макалу, Лхоцзе и Эверест. Я видел всё как на ладони: Южное седло и отрог Женева, стену Кангшунг, Южный пик и, наконец, высочайшую вершину на земном шаре. Ещё дальше виднелась Чо-Ойю с её округлым куполом-пиком. Видимость была очень хорошая, так что я заметил вдалеке Аннапурну, характерные очертания Дхаулагири и Манаслу справа от неё. И, наконец, «вишенка на торте» – одинокая на Тибетском плоскогорье, к северу от Гималайских гигантов стояла Шишабангма. В мире всего четырнадцать гор, превышающих 8000 метров, и за этот рейс я повидал девять из них, восемь – сразу. Это было невероятно завораживающе – и, как бывает, когда смотришь на звёздное небо, мне вспомнилось, насколько велика природа и как ничтожны в её величии люди.
В международном аэропорту имени Трибхувана немного изменилось за неделю моего отсутствия. Исчезли военные самолёты, но на лётном поле по-прежнему было много коммерческих грузовых бортов. Между ними лежали груды мешков с провизией и аппаратурой. Я от души понадеялся, что вся эта гуманитарная помощь когда-нибудь покинет аэропорт и доберётся до нуждающихся деревень.
Я снова поселился в отеле «Бэкьярд»: сотрудники там были очень отзывчивые и приветливые. Они живо интересовались, как у меня дела, и позволяли мне приходить и уходить в любое время суток.
В магазине неподалёку я купил две тхангки и на ужин водворился в кафе «Нортфилд», где рассказал Йену и Сарите о своих свежих тибетских похождениях.
У меня впереди были целых шесть дней в Катманду, и я решил провести их продуктивно.