Я позавтракал яичницей и кофе в международном аэропорту имени Трибхувана; мой самолёт взлетел по расписанию, в одиннадцать сорок. Со мной в Лхасу летели всего двадцать или около того попутчиков – а самолёт был большой, рассчитанный на двести человек.
Мы летели над Гималаями на северо-восток, и мне открылся потрясающий вид на Макалу, Лхоцзе, Эверест и Чо-Ойю, растянувшиеся в одну линию далеко внизу. Как только мы приземлились, начался официоз.
Проверили мою «групповую визу» и официально признали меня группой из одного человека. Обыскивали багаж: не везёт ли кто контрабандные книги. У меня с собой было три книги и масса лекарств. Лекарства их никак не заинтересовали, и книжный полицейский, хоть и без улыбки, но вполне удовлетворился «Жизнью Будды» и «Потерянным горизонтом». А вот «Ким» Киплинга ему не понравился: на обложке был изображён лама. Впрочем, в конце концов он меня пропустил. К счастью, дорогущий и абсолютно противозаконный путеводитель по Тибету от «Одинокой планеты», который я спонтанно купил в аэропорту Катманду, лежал у меня в рюкзаке, а рюкзак они не стали обыскивать.
Сразу за паспортным контролем меня встретил мой тибетский гид, который должен был работать со мной всю предстоящую неделю. Назовём его Норбу. В знак приветствия Норбу подарил мне традиционный шарф – хадак и сразу продемонстрировал, что прекрасно говорит по-английски. Мы обменяли деньги неподалёку от аэропорта и потом четыре часа ехали до Лхасы. Аэропорт «Лхаса Гонггар» находится на высоте 3500 метров, в широкой долине реки Ярлунг-Цангпо, на расстоянии около 60 километров к юго-востоку от города.
Сама Лхаса стоит в долине реки Гьи-Чу – северного притока Ярлунг-Цангпо. Две долины соединяет тоннель, и благодаря этому теперь до Лхасы можно доехать не за два часа, а всего за час.
Уже четвёртый раз посещал я «запретный город» – и каждый раз отмечал про себя перемены. Первое из новых предписаний, с которыми я столкнулся на сей раз, – отныне каждую машину и каждый автобус останавливали на подъезде к городу для проверки документов. Повсюду на консольных опорах и на зданиях висели камеры, отслеживающие номера машин и распознающие лица.
Я прибыл в отель, которым владела тибетская семья, расположенный в старом мусульманском квартале, на окраине Баркхора. Это было славное, традиционного вида здание, стоящее на высоте 3,5 километров над уровнем моря: нелёгкая работа была поднять мою восемнадцатикилограммовую сумку на два лестничных пролёта.
Я получил на ресепшене пароль от вайфая, но тут быстро выяснилось, что китайское правительство блокирует более тысячи двухсот сайтов, в том числе Google, YouTube и Facebook. Я даже электронное письмо не смог послать. Вместо этого я пошёл гулять по Баркхору.
Там меня встретили новые перемены. Все входы на паломнический маршрут охраняла полиция, и все сумки просвечивались. На углах улиц и на крышах домов по-прежнему дежурили солдаты с оружием. На многих зданиях поставили камеры. Мне сообщили, что люди больше не ходят кору, потому что боятся системы распознавания лиц.
По всему Баркхору через каждые десять метров, над дверью каждого магазина торчали красные китайские флаги. Прежде у магазинов были очень трогательные вывески с названием по-тибетски, по-китайски и по-английски. Теперь все английские названия зачеркнули, лишив нас таких шедевров, как «Благаприявный магазин скоровище», «Публичный пригодный магазин ковёр», «Гроты угашение» и «Сайканг благаприявный магазин кролик». Все уличные торговцы исчезли, и казалось, что стало просторнее и менее людно.
Я проделал три неторопливые коры вокруг Баркхора и сделал много фотографий. Мне почти не встречались европейцы, так что я притягивал взгляды и мне постоянно улыбались. Многие останавливались посмотреть на мои камни дзи, те самые, что я купил в Чарке в прошлом году.
Я зашёл в ресторан «Макье-Аме», расположенный в старом здании, которое находится на юго-востоке Баркхора. В начале XVIII в. это было излюбленное место шестого далай-ламы, балагура и беспутника. Он любил сидеть и наблюдать, как люди ходят кору, тем временем планируя свои любовные похождения. Я же скромно выпил две порции местного пива и съел ячьих момо. Несмотря на все тревожные перемены, я рад был снова оказаться в Лхасе.
Это очень особенный город. У него свой стиль, своя атмосфера и своя таинственность. За долгие века своего существования Лхаса обрела репутацию мистического места, и люди издавна тянулись в «запретный город», часто несмотря на тяготы и лишения, которые терпели в пути. Посетить это сказочное место было непросто и из-за его географической изолированности на высоком плоскогорье, и из-за того, что тибетцы неохотно пускали туда иностранцев. В начале XVII в. несколько священников-иезуитов сумели проникнуть в Шигадзе, а потом и в Лхасу с помощью официальных паспортов.
В XVIII в. в Лхасе двадцать пять лет просуществовала католическая миссия монахов-капуцинов, пока их не выгнали. В XIX в. в Азии шла большая игра между Российской и Британской империями, и взгляды политиков обратились на Тибет. Сами тибетцы, которых в том поддерживало слабеющее китайское правительство, и англичан, и русских считали открытой угрозой. Они строго стерегли закрытые границы.
Англичане засылали в Тибет разведчиков-пундитов, которые исследовали территории и шпионили за местными жителями. Многие из них, такие как шведский путешественник Свен Гендин, прилагали все усилия, чтобы проникнуть в таинственную столицу. И некоторым это удалось – например, японскому монаху по имени Кавагути Экай, который пробрался в Тибет через Долпо в 1899 г., попал в Лхасу и оставил записки о своих «Трёх годах в Тибете».
Период, в течение которого западные авантюристы отчаянно пытались попасть в таинственную Лхасу (чаще всего – с катастрофическими последствиями), отражён в прекрасной книге Питера Хопкирка «На Крышу Мира вход воспрещён. Посторонние в Лхасе». Автор рассказывает удивительные, почти невероятные истории о пундитах на английском жаловании, о Н. М. Пржевальском, об американском дипломате Уильяме Вудвилле Рокхилле, о французском путешественнике Габриэле Бонвало и о двух офицерах британской армии, капитане Гамильтоне Бауэре и хирурге-капитане У. Дж. Торольде. Все они проделали тяжкий путь до Лхасы – и когда до города оставалось всего несколько дней, бдительные тибетцы заметили их и отправили восвояси.
В 1898 г. публику изрядно шокировала книга Генри Сэвиджа Лэндора «На запретном пути» о путешествиях по Тибету. Колоритный искатель приключений в красках рассказывает о пытках и страшных лишениях, которым его с двумя слугами подвергли тибетцы, взявшие их в плен. Сначала Лэндору не верили, но потом осмотры врачей и другие свидетельства подтвердили его рассказ.
Хопкирк приходит к следующему выводу: не беря во внимание Кавагути, который был азиат и буддист, первый европеец, проникнувший в Лхасу, вошёл в неё с завоевательной армией. Это случилось во время одной из самых одиозных колониальных экспедиций Британской империи. Однако столь велика духовная мощь священного города, что, преступив его ворота, Фрэнсис Янгхазбенд испытал откровение – и из Тибета вернулся другим человеком.
Фрэнсис Эдуард Янгхазбенд родился в 1863 г. в индийском Мурри. Его биограф Патрик Френч называет этого человека «последним великим путешественником империи». В 1903 г. вице-король Индии лорд Керзон поручил ему отправиться в Тибет отражать российскую угрозу. Это был ещё один ход в большой игре, развернувшейся в Гималаях.
В армию Янгхазбенда входили половина отряда минёров, восемь подразделений 23-го Сикхского пионерского полка, шесть подразделений 8-го Гуркхского стрелкового полка, расчёт пулемётов Максима и расчёт Королевских канониров с двумя 10-фунтовыми Парротами, а также врачи, горные инженеры, строители дорог и сотни кули – всего около десяти тысяч человек. Чтобы эта гигантская процессия не застряла в пути, на подмогу людям мобилизовали три тысячи пони, пять тысяч яков, пять тысяч волов, почти семь тысяч мулов и шесть верблюдов.
Армия выступила из Дарджилинга 5 декабря 1903 г. и к 12 декабря, кое-как перевалив через Джелап-Ла на высоте 4270 метров, проникла в Тибет. Дорога вела на север. Близ деревни Гуру начались напряжённые переговоры с тибетскими властями. Переговоры затянулись. Из Лхасы прибыли высокопоставленные ламы: они не желали договариваться с англичанами. Кончилось всё 31 марта 1904 г.: вспыхнул бой, и около семисот тибетцев погибли, а на английской стороне было всего двенадцать раненых.
Англичане пошли приступом на Гьянгдзе, почти в сотне километров к северу. И тогда, и сейчас самая высокая точка в деревне – великолепный Гьянгдзе-дзонг, огромный форт на вершине. Он сдался без боя. И снова Янгхазбенд расквартировал своих солдат, ожидая переговоров. Однако стало известно, что от Лхасы движутся войска, и в конце апреля под висячим ледником Каро-Ла (5020 метров) произошло столкновение. Стало ясно, что Лхаса к переговорам не расположена; 5 июля англичане снова взяли Гьянгдзе-дзонг, ненадолго отошедший к тибетцам, и пошли на столицу. 1 августа 1904 г. сказочный город наконец предстал глазам европейца: это был майор У. Дж. Оттли. На следующий день в город въехал Янгхазбенд в сопровождении своего друга и сказал ему, по распространённой английской привычке преуменьшая дело: «Ну что, О’Коннор, вот и Лхаса».
С армией путешествовал корреспондент The Times Персиваль Лэндон, и он регулярно посылал в Лондон депеши. Впоследствии он написал книгу «Открытие Тибета», ставшую бестселлером. Он весьма точно описал состояние упадка, в котором пребывала Лхаса, и нищету местных жителей. Как и остальные европейцы, он пришёл в восторг от Поталы, с её величественными красными и белыми стенами и одной тысячью комнат.
Эдмунд Кандлер, корреспондент The Daily Mail, в битве под Гуру потерял руку: неприятель отрубил её мечом. Несмотря на это, журналист не перестал любить Тибет и о Потале написал, что дворец «превзошёл самые смелые его ожидания тибетофила. Золотые купола сияли на солнце, как языки пламени». Это был «не дворец на горе, но гора-дворец».
Янгхазбенд выяснил, что бог-царь, тринадцатый далай-лама, скрылся из города – ему помог бурятский монах Агван Доржиев, который уже доставил массу неприятностей вице-королю: Доржиев был российским подданным и докладывал о своей деятельности в Санкт-Петербург. Янгхазбенду пришлось вести переговоры с высокопоставленным тибетским монахом, которому далай-лама передал бразды правления: англичане называли этого человека Ти-Римпоче.
Начались напряжённые переговоры, и итогом их явился документ на тибетском, английском и китайском языках – Лхасская конвенция, подписанная 7 сентября в зале Дурбар дворца Потала и заверенная печатью далай-ламы. С таким исходом переговоров Янгхазбенд был волен покинуть Тибет.
Накануне ухода англичан из Лхасы Ти-Римпоче явился к ним с дарами. Они с Янгхазбендом научились уважать друг друга, и английскому полковнику была преподнесена в подарок небольшая бронзовая статуэтка Будды. Янгхазбенд так рассказывает об этом в своей книге «Индия и Тибет», опубликованной в 1910 г.:
«На следующее утро перед выступлением ко мне с визитом пришёл Ти-Римпоче и каждому из нас подарил изображение Будды. Он ходил также к генералу Мак-Дональду и подарил ему похожую вещицу. Он был весь исполнен благости и в тот момент походил на киплинговского ламу из “Кима” больше, чем любой другой тибетец, какого я встречал. Нам дали понять, что дар образа Будды от столь высокого ламы тем, кто не является буддистами, – редкий комплимент. Встав с места и подав мне подарок, старый почтенный регент сказал чрезвычайно внушительно, что не владеет сокровищами мира, а потому может одарить меня лишь этой простой статуей. Всякий раз, глядя на образ Будды, он думал только о мире и надеялся, что, глядя на статуэтку, я и на Тибет взгляну по-доброму. Когда добряк сказал эти слова, я почувствовал, будто участвую в религиозной церемонии, – и порадовался, что все политические перипетии подошли к концу и мы можем расстаться как друзья, как человек с человеком…
…Добравшись до лагеря, я разыскал уединения у горного склона и дал волю чувствам, переполнившим меня в столь богатое событиями время. Задача моя была выполнена, и все тревоги оставили меня. Окружение было созвучно моим чувствам: безоблачное небо было окрашено в чудесно-голубой, горы медленно заливал лиловый свет, и, глядя перед собой, я видел священный город, вновь одетый диковинной пурпурной дымкой, – больше не нужно было бояться ненависти, таящейся в его стенах. Оттуда доносилось лишь доброе слово ламы, слово о мире. Таким памятным было это прощальное слово, таким теплом оно меня окутывало: слыша вкрадчивый шёпот этого осеннего вечера, исполненного грёз, я, сам того не замечая, исполнился пьянящим чувством восторга и благосклонности. Мой мгновенный восторг всё рос и рос, пока не охватил меня всего с самой чрезвычайной силой. Никогда более я не замыслю зла, никогда более не найду врага в человеке. Всю природу, всё человечество заливал ослепительный розовый свет, и будущее казалось мне исполненным только солнца и счастья. Сколь редки такие мгновения – сколь быстро они блекнут в ежедневных делах и заботах, в утилитарном существовании. Но только эти редкие и быстротечные мгновения и суть реальность. В них одних человек постигает настоящую жизнь. Всё прочее – пусто, эфемерно. И тот единственный час, когда мы уходили из Лхасы, стоит всего остатка жизни».
Тибет, Лхаса и буддизм странно, но благотворно повлияли на авантюриста и воина. Духовное откровение, которое он испытал, круто изменило его жизнь. В 1942 г., когда сэр Фрэнсис Янгхазбенд умер в возрасте семидесяти девяти лет, его гроб несли по сельскому Дорсету со статуэткой Будды на крышке – той самой, что подарил ему старый друг-лама тридцать восемь лет назад.
Я проснулся в Лхасе с заложенным носом – от высоты. Сегодняшний день был отведён на осмотр города, и в половине девятого утра Норбу зашёл за мной в отель. Мы подъехали к парку неподалёку от Поталы. У ворот обнаружилась очередь, которая, впрочем, быстро двигалась. Среди посетителей лишь немногие были европейцы: я прежде не видел в Лхасе столько туристов из Китая. Норбу поделился, что местные гиды зовут их «москитами», «потому что их много и они страшно надоедливы».
На паломническом маршруте вокруг дворца было особенно людно. Оказывается, день был особенный, благоприятный, предпраздничный: через несколько дней день рождения Будды. Норбу также упомянул, что наступает канун шестьдесят четвёртой годовщины «освобождения». «Вы хотите сказать “вторжения”?» – переспросил я, и он ответил, что не поспоришь.
Пройдя через очередной КПП, мы начали подъём по лестнице Поталы: в тот период местным гидам не запрещалось входить во дворец. Высота не слишком докучала нам: главное было подниматься не спеша. А вот некоторым туристам пришлось тяжеловато. Экскурсия выдалась отличная: я очень старался запомнить последовательность комнат. Фотографировать, как всегда, не дозволялось.
Посетив Поталу, мы дошли до ресторана «Новая Мандала», обсуждая по дороге «Соглашение из 17 пунктов», фильмы «Семь лет в Тибете» и «Кундун» и другие интересные темы. Норбу сказал, что друзья думали послать ему диск «Кундуна», но потом решили, что «слишком опасно».
После обеда мы дошли пешком до Джоканга, самого почитаемого храма в Тибете. Там, как всегда, толпился народ. Поскольку день был памятный, во дворе перед главным входом стояли сотни торма – масляных статуй. Группы с гидом пускали вне очереди, в отличие от многочисленных паломников: это в большинстве своём были люди из деревень или кочевники, которые проделали долгий путь, чтобы почтить святыню.
Внутри было темно и пахло благовониями, помещение освещали тысячи масляных ламп, которые постоянно поддерживали горящими. От брызг топлёного масла дверь была липкая и засаленная. Мы шли от придела к приделу. Пилигримы клали на алтарь подношение – немного денег – и вливали в лампы растопленное масло из своих больших китайских бутылок.
Я подошёл к статуе Джово: это сидячий Будда, свадебный подарок царю Сонгцэну Гампо от его невесты, царевны Вэньчэн. Каково же было моё удивление, когда я увидел эту ослепительно-золотую статую совсем голой! С неё сняли всю одежду: робу, головной убор и сотни камней дзи, бирюзу, изумруды и кораллы. Двое монахов покрывали статую позолотой: это делается каждый год.
Персиваль Лэндон в 1904 г. назвал этот артефакт «самым знаменитым идолом в мире». О своём посещении «Лдо-канга» он пишет: «Мы трое вот-вот станем первыми белыми людьми, которые узрят великий идол Лхасы». Войдя в храм, Лэндон почувствовал «отвратительный запах. Воздух спёртый, полный зловонных испарений. Всё, к чему ни притронешься, покрыто слоем жира». Но вот он увидел Джово: «С первого взгляда этот, без сомнения, самый знаменитый идол в мире производит до дрожи сильное впечатление». Он целых три страницы описывает только одну статую, её историю и восхитительное убранство. «Этот Гаутама – энергичный принц с чистым сердцем, не знающий забот, не гадающий о завтра».
Во второй половине дня я отправился на рынок Баркхора, который расположен от собственно Баркхора примерно в километре. Он образовался, когда бесчисленные ларьки, окружавшие прежде храм Джоканг, перенесли в большое новое здание: теперь к нему автобусами возили китайских туристов, охочих до сувениров.
Я быстро пробежался по рынку и испытал мгновенное разочарование, пожалуй что безнравственное: похоже, в Лхасе перестали продавать человеческие бедренные кости и черепа. Я заглянул в магазин традиционной медицины: в нём сидели трое и пили чай, по-английски они говорили слабо. «Почём ярцагумбу?» – спросил я, указывая на грибы, лежащие горкой. В ответ один мужчина полез под прилавок и достал жёлтый полиэтиленовый пакет, где грибов было ещё больше, и положил на весы. Вышло 465 граммов. Тогда он показал на калькуляторе цифру 60 000: около 130 000 юаней за килограмм, то есть 26 000 долларов. Я думал, будет дороже.
Но на самом деле The Kathmandu Post писала в 2015 г. о большом обрушении цен на кордицепс: вместо прошлогодних 30 000 долларов за килограмм теперь просили около 15 000 долларов. Выходило 30 австралийских долларов за штуку – на удивление дёшево по сравнению с ценой в 200 долларов за килограмм, которую мне озвучили в 2012 г.
Те дорогие образчики, впрочем, были отменного качества, продавались в дорогом магазине, да и с меня, иностранца, содрать три шкуры было не грех. Покупатели обычно придираются к качеству и размеру товара. Образчики поменьше и побледнее стоят гораздо дешевле. Кроме того, за эти годы подскочили расценки собирателей с гор (они получали менее десяти долларов с гриба), которые они предъявляли тибетским грузоотправителям и торговцам; многократно возросли цены и на рынке в больших китайских городах и в Гонконге. И тем не менее кордицепс оставался дороже золота, и неимущие гималайские семьи продолжали каждый год охотиться за диковинным грибом, который «зимой – червь, летом – трава».
Поужинал я в ресторане «Новая Мандала» неподалёку от Баркхора: роскошно угостился ячьим бургером с чипсами и выпил чаю с лимоном, который мне подали в пластиковой кружке с Минни Маус.
Назавтра я собирался ехать за город, в знаменитый древний центр учёности.