После длинного спуска с Нагдало я был очень рад оказаться в Ла-Ше и поскорее перешёл по мосту из дерева и камня, чтобы ступить наконец на территорию Хрустального монастыря. Палатки наши разбили на поляне. Я любовался древними чортенами и внушительной красной гомпой. Столовой палатки при нас не было: она осталась в снегу у подножия перевала, ожидая, чтобы её забрали на следующий день. Так что чай мы пили прямо на траве – настоящий идиллический пикник.

Неподалёку от лагеря, у начала крутого склона, земля была усеяна огромными ямами, достигавшими метра в ширину. Среди них стоял сурок, почти идеально выпрямившись. Гималайский сурок – большой зверь с шоколадно-коричневым мехом с жёлтыми пятнышками на морде и на груди. В длину он достигает почти метра. Это создание абсолютно не стеснялось нас, однако стоило кому-нибудь подойти поближе, как оно тут же пряталось под землю.

Мы добрались в Ше-Гомпу целыми и невредимыми. Светило солнце, в долине было тихо, пейзаж вокруг – настоящее пиршество для глаз. На душе было невероятно спокойно и мирно.

Ужинали мы в тот вечер каждый в своей палатке. День был долгий, и нам всем следовало отдохнуть.

20 мая. День отдыха в Ше, прогулка в Тсакханг-Гомпу

Тысячу лет назад из Тибета в Долпо прислали великого ламу Дуртоба Сенге Йеше, чтобы тот учил местное население, долпо-па. Лама увидел, что местные живут дикарями и поклоняются злому горному духу. Тогда он отправился в пещеру близ Ше и медитировал там, пока не достиг просветления. После этого Друтоб Сенге Йеше сел верхом на летучего снежного льва и сразился с горным духом, который напустил на противника целый рой чудовищных змей. Снежный лев воспроизводил себя целых сто восемь раз, пока горный дух не был повержен и не превратился в «громовую гору из чистого хрусталя».

Так эту легенду рассказывает американский учёный Джоэль Зискин, который побывал в Долпо в середине 70-х гг. и опубликовал рассказ о своём путешествии в журнале National Geographic от 1977 г. Он ездил в Долпо с надеждой найти свидетельства ранних контактов бон и буддизма. Его заинтриговали истории о древних сражениях с духами, а также шаманизм, который местные жители по-прежнему практиковали и который имел большое распространение и влияние на их жизнь. Монах из Шунгцхера (Шангшер у Зискина) рассказал ему о Хрустальной горе и отослал к настоящему эксперту – старому отшельнику по имени Тулку Тсеванг, который жил в Трагьям-Гомпе. Когда учёный со спутниками прибыли на место, оказалось, что неуловимый Тсеванг ушёл в годичный ретрит, так что пришлось оставить ему записку. Ответ пришёл на грифельной доске: «Хорошо, что у вас есть вопросы. Оглянитесь – и найдёте ответ. Встретимся после Ше».

Последнее подразумевало грядущий ежегодный фестиваль, который устраивали в Хрустальном монастыре. Вдобавок к ежегодным церемониям, каждый год дракона в Ше проходят большие празднества, которые устраивают на седьмой месяц по тибетскому календарю, через неделю после полнолуния. Считается, что кора (обход) вокруг Хрустальной горы в год дракона стоит столько же, сколько одиннадцать кор за одиннадцать предыдущих лет, вместе взятые. Последний крупный фестиваль устраивали в 2012 г.

В семидесятых же Зискин со своим спутником Огой отправились в Ше, прибыли туда за день до полнолуния и присоединились к толпе верующих, собравшихся на праздник. Их познакомили со старым, обветренным странником, который сделал уже сотню кор вокруг Хрустальной горы. Порывшись в складках своего латаного шерстяного пальто, кочевник показал путешественникам ветхий манускрипт, в котором излагалась легенда о Ше и даже имелись стихотворения, приписываемые самому Дуртобу Сенге Йеше. В легенде говорилось о ста восьми снежных львах, о том, как злобный дух превратился в гору из чистого хрусталя, и о том, как «с неба упала белая раковина, йог сел на своего льва и проделал дыру на верхушке Ше; и радуги зажглись в небе». Зискин пришёл к выводу, что в конечном итоге буддизм не уничтожил местные поверья, но слился с ними.

На следующий день Зискин присоединился к потоку паломников и сам совершил кору, а потом пришло время ему отправляться в дальний путь обратно в Катманду. Возвращаясь, он со спутниками прошёл Намгунг и Трагьям-Гомпу. Старый отшельник Тулку Тсеванг вернулся из своего затворничества и теперь сидел, скрестив ноги на своём гомтри, квадратном деревянном сиденье для медитации.

Путешественники спросили у него, чем так важна Хрустальная гора. Столп ли это мира, как говорят старики, или трансцендентный символ, как считал монах в Шунгцхере? «В мире много путей, – отвечал Тулку. – Йоги понимали, что истинная сущность жизни – непостоянность. Блохе человек кажется бессмертным. Люди Долпо считают свою гору неразрушимой. Но так ли это? Звёзды повидали много таких гор, когда те появлялись и когда исчезали».

Нельзя спорить с тем, что паломнический маршрут вокруг Хрустальной горы – древняя и хоженая кора. Даже японец Кавагути знал о существовании этой горы и стремился совершить ритуальный обход. В своей книге он не упоминает ни названия Ше, ни даже Хрустальной горы. Вот как он прощался со своим спутником:

«Я повернулся к своему проводнику и сказал ему, что тот свободен вернуться, поскольку я собирался в одиночное паломничество в Кхамбутханг, Долину Священного Персика. Едва ли что-то могло бы поразить его сильнее, чем это заявление: всё это время он воображал, что пойдёт со мной до самой Малбы. Он рьяно отговаривал меня от столь опасного путешествия, на которое, как он утверждал, отважится разве что живой Будда – Бодхисаттва».

Кавагути не распространяется об этом дополнительном странствии, но карта в конце книги содержит явственный круговой маршрут к северу от «Тхорпо» или «Тсаки» (так он называл Чарку) и к югу от тибетской границы.

Возвращаясь к моему путешествию – я спал скверно из-за заложенного носа. Такое бывает на большой высоте: кроме заложенного носа, люди иногда страдают от обильного храпа, дышат через рот или выказывают признаки специфического дыхания Чейна – Стокса. Всё это – залог недосыпа.

Ше находится на высоте 4160 метров, так что удивляться не приходилось. Чай в постель подали в семь; утро было потрясающе прекрасно. Мы с Гарри устроились снаружи, на пригорке, где трава была зелёная и мягкая, как на поле для гольфа: такой эффект обеспечивали овцы и козы, пасущиеся здесь. Когда к нам присоединились остальные, мы с аппетитом позавтракали на открытом воздухе. План на утро был прогуляться за три километра в гору, к живописной Ше-Тсакханг-Гомпе.

Неподалёку от наших палаток, у каменного здания кухни, сидели двое: мужчина в красно-сером спортивном костюме и его сын. Вскоре к ним подсел крупный мужчина средних лет. Это был Лама Тсондру, тибетский Ринпоче, который живёт в Ше. Вынув из рюкзака плюшевого барсика, я принёс его мальчику, чтобы сфотографироваться: мальчика, как оказалось, звали Дордже. Ринпоче тоже с радостью сфотографировался с игрушкой. Гарри, который тоже подошёл к нам, залез в свой запас надувных шариков, припасённых для детей. Мальчик обрадовался, но радость его скоро прошла, когда Ринпоче беспечной развалистой походкой удалился в главную гомпу, унеся ярко-зелёный шарик с собой. К счастью, шариков у Гарри было много, и маленький Дордже получил несколько лично для себя.

Отец мальчика в тренировочном костюме отказался одним из пяти лам, живших при монастыре. Звали его Пхурпа Тинли, и они с сыном собирались служить нам проводниками. Маленький Дордже был довольным мальчиком в ярко-красной курточке с прихотливым жёлтым орнаментом, меховыми воротником и манжетами и зелёной окантовкой спереди. Серые тренировочные штаны и китайские кроссовки дополнялись чёрно-красной шапочкой бини: вот вам и весь костюм. Дордже собирал фиолетовые цветки гималайской примулы (Primula denticulata), которая цвела повсюду в долине, и втыкал себе в шапочку. И пока мы тяжело шагали в разреженном воздухе, он скакал впереди как ни в чём не бывало. Отец его с помощью Чандры рассказал нам, что скоро мальчик поедет в Катманду учиться на монаха. Ему было шесть лет.

Дорога до Тсакханга заняла у нас полтора часа. Мы спустились к реке, через которую был перекинут старый узкий мостик, но у молитвенных барабанов повернули направо и двинулись на север. Там, где тропа резко шла в гору, стояла последняя на нашем пути стена мани. На неё был водружён великолепный белый череп яка, щеголявший огромными рогами. Дорога здесь была хоженая: по ней проходил последний участок коры вокруг Хрустальной горы. Кроме примулы, вдоль дороги цвели хрупкие сиреневые цветочки, гималайские горечавки (Gentiana ornata). Медленно поднимаясь в гору, мы часто карабкались по головокружительно высокому чортену, стоящему на хребте, а взобравшись на него и завернув за угол, понимали, что дальше нам забираться ещё выше.

Из последнего на нашем пути ущелья мы разглядели на склоне здания монастыря, который, похоже, не бедствовал. Здесь проходили Маттиссен и Шаллер, когда считали голубых баранов. Когда Маттиссен впервые посетил гомпу, на входе в неё сидели два монаха. Одному, чинившему свою обувь, на вид было около двадцати лет. Другой был постарше, и он был занят тем, что дубил козью кожу с помощью мозгов и тухлого масла. Этого монаха постарше автор назвал «симпатичным калекой», одетым в лохмотья. Монахи лишь молча кивнули Маттиссену. Прошло около десяти лет, и, прежде чем уйти с Хрустальной горы, Маттиссен снова посетил монастырь, чтобы отдать дань уважения ламе Ше, который, как ему сообщили, находился там на ретрите. На сей раз у входа ему встретился молодой монах-ученик, или трапа. Его звали Такла, и было ему двадцать два года. Из главной гомпы слышались песнопения: это был голос самого ламы. Вскоре он вышел к гостям на залитый солнцем уступ. Карме Тупджуку было пятьдесят два года, и родился он в Муктинатхе, в Мананге, к северу от Аннапурны. Когда ему было восемь лет, в нём узнали тулку, реинкарнацию прежнего ламы Ше. Следуя примеру предшественника из линии Кагью, великого Миларепы, новый лама много лет провёл в затворничестве. Теперь же он был навеки заключён в Тсакханге, поскольку ноги его страдали от артрита. Тупджук передвигался на костылях и едва мог одолеть длинную лестницу в гомпу.

Маттиссен описал «старика»-монаха как «внушительную персону с длинным орлиным носом и острыми скулами, как у индейца Великих равнин». Кожа у него была «красновато-медного» оттенка, зубы белые, волосы он носил заплетёнными в косу, одет был в старую кожаную куртку. На двери висела волчья шкура, которой он укрывался по ночам. Маттиссен долго беседовал с этим почтенным человеком из Ше, который, по его словам, не сводил глаз с Хрустальной горы и постоянно улыбался.

В день нашего визита, глядя на последний подъём к Тсакхангу, я увидел светлое, молочно-белое здание, где селились гости, а чуть дальше – здание побольше, яркую охровую гомпу, с украшениями и молитвенными флагами. Я без конца всё фотографировал. За монастырским комплексом вилась узкая тропа, поднимавшаяся по крутому холму к маленькой гомпе. Это была однокомнатная келья с чортеном примерно в километре от нас – гомпа Долма-Джанг, Зелёной Тары, настоящее жилище отшельника. За гомпой расположена уединённая пещера, в которой, как считается, медитировал Друтоб Сенге Йеше, прежде чем отправиться на бой с горным демоном. Лама Ше поведал Маттиссену, что год назад кочевники кхам-па украли из пещеры искусно сделанную статую богини: поэтому местные стали относиться к пришельцам с опаской и подозрением.

На юго-западе доминировала над окрестностями Хрустальная гора: пожалуй, мы нашли лучшую точку для обзора. У мостика, не доходя до стометрового подъёма на гомпу, лама остановил меня, а его сын Дордже указал в землю. Там обнаружился большой окаменелый аммонит, сантиметров пятнадцать в поперечнике, а вокруг него – камни с иными фрагментами. Мы ходили прямо по ним.

Странно было стоять здесь, на такой большой высоте, что и дышать трудно, и воображать, что когда-то всё вокруг, в том числе Хрустальная гора, лежало на тёмном дне океана Тетис. Добравшись до монастырских строений, мы осмотрели их снаружи. Именно этот монастырь снимали в фильме «Гималаи»: сюда Тинле приезжает на лошади, чтобы повидать сына-ламу и уговорить его помочь вести караван. Интерьерные съёмки для этих сцен делали в другом месте. На самом же деле главные ворота вели к деревянной лестнице, которая поднималась на маленькую открытую площадку, а оттуда можно было пройти в храм и жилые помещения. Приставная лесенка из брёвен, которую упоминал Маттиссен, вела на крышу, прилегавшую к горному склону, раскрашенному в глубокие землисто-бежевые, охровые и тёмно-серые тона, словно гигантская акварель. По краям были развешаны церемониальные знамёна, а за ними открывался ясный вид на Хрустальную гору. Верхнюю треть её покрывал снег, но вершина оставалась стального серого цвета. Никаких признаков горного хрусталя, в честь которого гора и названа, я не заметил.

Осматривая сумеречные помещения гомпы, мы увидели главную молельню, кухню и спальню ламы. Молельня была размером примерно четыре на пять метров и имела пышное убранство. Стены были выкрашены в густой красный цвет и украшены крупными благими эмблемами, которых существует восемь. С потолочных балок свисали знамёна и тхангки. На видном месте стояло несколько фотографий далай-ламы. На полках толпились десятки молитвенных книг. В комнате стояла метровая статуя Тары, перед ней – статуя поменьше, изображающая Будду Шакьямуни. Главный алтарь был обставлен вазами с цветами и павлиньими перьями. Были там и масляные лампы, и колокольчики, и морские раковины, и духовые инструменты, и богато украшенный барабан, удобно стоящий прямо у кресла ламы. По сравнению с этим помещением кухня представляла собой большой контраст: в ней было по-спартански скудно и серо. На стене висела маслобойка для часуймы, в центре располагался небольшой чугунный очаг. По всем стенам тянулись простейшие деревянные полки, на которых стояли китайские термосы, вазы и чашки. На одной полке громоздились кастрюли и чайники.

Наш новый знакомый лама, Пхурпа Тинли, развёл в кухонной плите огонь. Голыми руками он подбрасывал в пламя высушенные ячьи лепёшки. «Чай хотите?» – спросил он и, не вымыв рук, раскрошил в чайник большой брикет заварки. Естественно, Три Амигос тут же отказались! Я, впрочем, рассудил, что все насекомые погибнут в кипятке, и согласился, а со мной Гарри и Аласдер. Чай получился очень вкусный, его подали нам в стаканах, без ячьего молока. Мы сидели и расспрашивали Пхурпу Тинли с помощью Чандры. «У меня к нему миллион вопросов!» – заявил Колин и задал около трёх – мы, впрочем, все успели расспросить нашего хозяина по очереди.

Оказалось, что ламе всего тридцать пять лет. Монахом он стал в девять, и его обучал в Тсакханге предыдущий лама (возможно, тот самый молодой человек, которого встретил Маттиссен). Тинли радовался, что его сын Дордже поедет в Катманду учиться на монаха. На кухонной полке стояло несколько книг, в одной из которых я узнал «Гималайское паломничество» Снеллгроува. Это было старое издание, которое, похоже, разрисовали дети. Оказалось, что Снеллгроув сам не приходил в Тсакханг: он прослышал, что лама в ретрите, и решил не беспокоить его.

Мы отправились обратно в лагерь на поздний обед. К этому времени носильщики уже вернулись с подножия перевала и принесли наше снаряжение. Обедали снова на траве, на открытом воздухе – впрочем, столовую палатку установили, и во второй половине дня я сидел в ней, делая дневниковые записи. Мы с Гарри обменялись впечатлениями о визите в Тсакханг. Оказалось, мы одинаково глубоко интересуемся буддизмом. Больше всего прочего в нашем путешествии Гарри предвкушал остановку в Ше: он хотел провести здесь время в созерцании. Тем более мы были рады, что Эйд и Чандра решили дать нам здесь ещё один свободный день, чтобы мы как следует отдохнули и надышались атмосферой.

В палатку зашёл Аласдер и присоединился к нашей беседе.

– Билл, ты давно живёшь в Австралии?

– Приехал в конце 1990 г. Можно сказать, любовь с первого пива.

– А где ты жил в Британии?

– Родился в Ньюкасл-апон-Тайне, там и в школу ходил, а потом уехал учиться в Лондон.

– Про Ньюкасл я знаю, – сказал Эйд. – У меня отец инженер, и он там жил пару лет. Говорил, очень хороший город.

– Правда? А где он работал?

– В одной компании, Parsons in Byker называется.

Это была инженерная фирма, которую основал сэр Чарльз Парсонс, в 1880-х гг. разработавший для английского флота турбинный двигатель.

– Вот это да. Мой отец там же работал. Всегда в цеху, правда, зато целых девять лет, – сказал я. – И дядя там работал – электротехником, до самой пенсии.

Я имел в виду дядю Джона, отца Фила.

Воистину, мир тесен – но с точки зрения буддизма это всего лишь ещё один пример того, что все и всё на этом свете связаны.

21 мая. Второй день отдыха в Ше

Ночью опять было неуютно и почти не спалось: мы находились на высоте 4300 метров и ещё не до конца акклиматизировались.

В половине седьмого утра я вышел из палатки и встретил рассвет над прекрасным Ше. В семь выпил чаю, потом в восемь с аппетитом позавтракал и взбодрился кофе. За столом Чандра сказал нам, что только что завтракал с «героем каравана» – стариком Тинле, который ночевал в гомпе. Тинле добрался в Ше тем же путём, что и мы, однако, когда он переходил по льду, его лошадь упала и получила травму: дальше верхом он ехать не смог. Тинле винил во всём нашего погонщика, которого встретил по дороге и который сказал ему, что на перевале, мол, сейчас хорошая дорога. Чандра добавил, что поручил Тинле передать нашему местному гиду Нарендре, что мы задержимся в Ше на ещё один день. Нарендра с некоторыми носильщиками уже ушли вперёд, направляясь к нашей следующей остановке в Намгунге.

Колин и Дункан снова решили не сидеть на месте, а взобраться на хребет к востоку от лагеря. Аласдер присоединился к ним, так что они трое завернули с собой обед и после завтрака ушли со строгим напутствием от Эйда не опаздывать на чай, а вернуться к половине четвёртого.

Тут Филипп продемонстрировал нам свою уникальную технику бритья. В необъятных мешковатых шортах он стоял в траве, перед маленькой алюминиевой миской с горячей водой на камне, готовый к омовению. Филипп гордился тем, что бреется каждый день и прекрасно обходится без зеркала. Побриться ровно с обеих сторон у него не очень получалось. С одной стороны всё выглядело как надо, зато с другой стороны – с волосами, на добрый дюйм не достающими до уха, – он казался похожим на воина-норманна с гобелена из Байё.

Потом мы пошли осмотреть Ше-Гомпу, или монастырь Шелри-Сумдхо. Как гласила табличка над входом: «сумдхо» или «сумдо» по-тибетски значит «слияние двух рек». Этот монастырский комплекс около 800 лет назад основал Тензин Радсин, и его реинкарнации до сих пор возглавляют монастырь. Чандра договорился с привратником, чтобы тот встретил нас у входа в главную гомпу. Конечно, мы подошли к ней, двигаясь по часовой стрелке вокруг всего комплекса.

Мне сразу же бросилось в глаза, что под большой подпорной стеной не был разбит огород, но стояла большая площадка с камнями мани. Территория размером по меньшей мере в тридцать на сорок метров была буквально набита камнями мани. Они были всех форм и размеров, сильно различались по мастерству, однако, вне всяких сомнений, являли собой плоды труда многих поколений каменщиков.

Совершая обход, мы прошли мимо трёх чортенов, выстроившихся в ряд, потом миновали задворки главной гомпы и маленькое жилое помещение в два этажа неподалёку, оба привычного уже бледно-охрового цвета. В маленькое здание вела крохотная деревянная дверь, на втором этаже имелись три узких оконца. К каждому углу дома был прилажен столб с молитвенными флагами.

Подозреваю, именно здесь ночевал Шаллер, когда прибыл в Ше, прежде чем разбить лагерь у другого дома выше по склону.

Перед гомпой не было никакой парадной площади, только пустое пространство, откуда хорошо просматривалась Хрустальная гора. Ограничивали эту пьяццу два двухметровых чортена, на каждом – столб с молитвенными флагами. На одном чортене красовались внушительные рога, должно быть, почти метр в поперечнике. Я решил было, что это рога бхарала, голубого барана, но что-то они были великоваты. В своей книге «Молчаливые камни» Джордж Шаллер пишет о своей беседе с ламой Ше: «Я расспрашиваю его о диких горных баранах, бывают ли здесь крупные особи: ведь у подножия флагштока перед монастырём я видел старый череп». Рога до сих пор сохранились, даже много лет спустя.

На каждом углу здания гомпы красовалось церемониальное «знамя победы». Такие знамёна очень своеобразны: чёрная ячья шерсть, связанная полосками белой холстины, а сверху – стилизованный череп с красными глазами и большим красным ухмыляющимся ртом. Из черепа торчит синий трезубец – трисул. Примечательно, что нигде не было видно традиционной скульптурной композиции «Дхармачакра и две лани», которую часто устанавливают над входом в гомпу. Также я заметил отсутствие в монастыре молитвенных барабанов, если не считать тех двух на водяном приводе, что мы видели у моста.

Когда отперли внешние двери, мы оказались на некоем подобии веранды, где фрески были явно старше остальных. Внутренние двери с каждой стороны изображали «четырёх великих царей», традиционных хранителей важных мест. Эти изображения, весьма шаблонные и стилизованные, можно встретить во входном вестибюле большинства буддийских храмов. Слева стояли синелицый царь-хранитель Юга, Пагджепо, вооружённый мечом, и царь-хранитель Востока, белолицый Юлкорсрун, играющий на лютне. Справа находились царь-хранитель Севера, желтолицый Намтосе, с победным знаменем и царь-хранитель Запада, краснолицый Ченмизан, с крохотным чортеном и змеёй в руках. На дальней стене висел портрет Будды, а на противоположном конце комнаты – колесо бытия. Саму дверь украшала занавеска, на которой причудливо была изображена Аштамангала.

Дальше мы попали в следующий вестибюль, тоже украшенный, а потом открылась дверь в главный зал собраний, площадью около десяти квадратных метров. Он был устроен согласно традициям, хотя живопись на внутренней стене была очень яркая и современная. Кресло главного ламы стояло в дальнем углу справа, с молитвенными книгами, цимбалами и морскими раковинами на платформе перед ним. С потолка свисали несколько барабанов, а также тхангки и парчовые ткани. Все религиозные книги хранились высоко на полках, рядом с окном-фонарём. На задней стене ярус за ярусом громоздились статуи Будды, более десятка, большинство – завёрнутые в хадаки, шёлковые шарфы, которые люди оставляют в качестве подношений. Множество картин изображали монахов и богов, повсюду стояли тормы (скульптуры из масла), денежные подношения и миски для съедобных даров. Мне попался на глаза даже плюшевый кролик.

Питер Маттиссен три недели стоял лагерем неподалёку от монастыря, и всё это время монастырь стоял запертый. Путешественник страшно жалел, что не мог посмотреть его убранство. Через несколько дней после его ухода из Ше ключ волшебным образом нашёлся. Джордж Шаллер, сторговавшись с привратником на пять рупий вместо изначальных ста, купил себе пропуск в монастырь и посмотрел его. Интерьер показался ему неброским, однако он всё-таки увидел какую-то настенную живопись, старые мечи и мушкеты.

Дэвиду Снеллгроуву тоже непросто было попасть внутрь, но в 1956 г. он пришёл в Ше из Салданга посмотреть ежегодный фестиваль, который устраивают на пятый тибетский месяц в полнолуние, или, по нашему календарю, в середине июня. В «Гималайском паломничестве» он почти не описывает внутреннее убранство гомпы, зато подробно рассказывает о трёхдневных религиозных церемониях. Снеллгроув всегда мечтал увидеть Ше, потому что прежде никогда не бывал в монастыре школы Кагью. Ему было известно, что номинально это центр Кармы Кагью: в монастыре висел огромный портрет Кармапы, основателя школы. Однако церемонии, свидетелем которых он стал, скорее говорили ему, что здешние практики сильно пересекаются с традициями Ньингмы.

Я внимательно присмотрелся к алтарю: нет ли на нём кубка из человеческого черепа? Снеллгроув упоминал таковой по меньшей мере дважды, поскольку его широко использовали во время трёхдневной церемонии, – но, очевидно, после служения его убирают до следующего года. На алтаре уже лежало подношение – мягкая игрушка. Я решил, что ничего дурного не сделаю, если сфотографирую своего барсика в кресле настоятеля: как будто он смотрит на церемониальный рог, сделанный из раковины.

Сумел я снять и самые яркие фрески на боковых и задней стенах: очевидно, их написали уже после визита Снеллгроува. Этот монастырь был не так велик и богато убран, как иные, но очевидно было, что для многих жителей Долпо Ше – место особого значения.

Сделав собственные подношения, мы покинули монастырь и отправились обратно в лагерь по тому же паломническому маршруту. Он провёл нас мимо двух весьма крупных чортенов-рак: оба стояли запертые. Изображения лошадей на стене, обращённой к тропе, говорили, что мы направляемся на юг.

Во второй половине дня мы отдыхали. Я размял ноги, вскарабкавшись на крышу двух совмещённых домишек в пятидесяти метрах выше лагеря. С этой точки обзора мне открылась потрясающая панорама: Канг-Ла на юге, Ше-Гомпа внизу, Хрустальная гора напротив, Тсакханг и хижина для отшельничества Долма-Джанг на севере.

Когда я поднялся на крышу, там уже сидел Гарри. Ему чрезвычайно нравилось в Ше: всё то время, что мы здесь пробыли, умиротворение не сходило с его лица. Стремясь глубже проникнуть в буддизм, я пытался научиться медитировать. Ненадолго у меня получалось сосредоточиться на дыхании и избавиться от назойливых мыслей: это к тому же отлично помогало мне расслабиться. Я чувствовал, как успокаивается пульс. В стрессовых ситуациях, обычных в моём роде занятий, это помогало сохранять спокойствие. Здесь же, в Ше, никакого труда не составляло пребывать в настоящем моменте.

Когда Маттиссен побывал здесь, он нашёл себе особенное место на скалистом уступе прямо над гомпой. Как последователь дзен-буддизма он верил, что многочасовые медитации приносят пользу. Он пишет: «У меня есть место для медитации на горе Сомдо, на обломке скалы, врезавшемся в склон подобно алтарю. <…> Я устраиваю себе сиденье на грубом камне, кладу рядом бинокль на случай, если увижу диких зверей, сажусь, скрестив ноги, и так регулирую дыхание, что через некоторое время почти не дышу».

Я, впрочем, не забывал дышать, пока мы с Гарри тихо сидели над Ше, разделив на двоих этот мирный, незабываемый момент пребывания в настоящем, под сенью Хрустальной горы.

Колин, Дункан и Аласдер ушли надолго, но к чаю в итоге успели. Ко времени ужина изрядно похолодало, и настала пора надевать куртки. Я уже дочитал «Комнату с видом» и с удовольствием листал «Гималайское паломничество» и путеводители. Гарри не спеша перечитывал «Снежного барса», и мы с ним обсуждали, что прежде было написано о местах, которые мы теперь посещаем и которыми любуемся.

Филипп, впрочем, явился в столовую палатку с чтивом, весьма отличающимся от нашего: в руках у него была новенькая книжка в мягкой обложке, очень узнаваемой, – Cinquante Nuances de Grey, «Пятьдесят оттенков серого».

– Филипп, что это ты читаешь? – возмутился я.

– А-а. Так это моя девушка – говорит, мол, обязан прочитать, – ответил он, закатив глаза.