Утро пришло ясное и морозное. Лагерь свернут, завтрак съеден – и ровно в восемь мы без страха ступили на Тропу дьявола. В фильме «Гималаи» именно по этой тропе вёл свой караван Тинле, надеясь срезать расстояние. А Джордж Шаллер, глядя на эту почти воздушную дорогу с берега озера, заметил Питеру Маттиссену: «Каждый день там не находишься».
Чтобы дойти до тропы, нам потребовалось всего пятнадцать минут. Она начиналась на одном уровне с озером Пхоксундо и в ширину насчитывала не больше метра. Затем, взбегая вверх по склону, она поднималась метров на двадцать-тридцать и вела всё выше и выше, на пятьдесят метров над голубой водой. Вот с той-то вершины и рухнул зрелищно як в фильме «Гималаи».
Это невероятное место гипнотизировало меня. Два-три торопливых шага, потом – секунда полюбоваться видом, потом – ещё пара шагов, глаза в землю, потом – поднять голову и оглянуться. Было бы жаль упустить прекрасный вид – но достаточно было одного неверного шага, чтобы случилась беда. В некоторых местах приходилось идти по шатким брёвнам, врубленным в скалу.
Через двести метров мы дошли до поворота налево, где тропа сужалась и огибала маленький залив, в сорока-пятидесяти метрах над водной гладью. Об этом участке дороги Маттиссен писал: «Здесь совершенно не за что ухватиться, огибаешь утёс на ветру, а в сотнях футов или больше под тобой – скалы и вода. Этот участок я преодолеваю на четвереньках, и кажется, что дорога заняла у меня целую вечность».
Снеллгроув говорит просто: «Тропа поднимается по западному берегу озера Пхоксундо, плотно прилегая к утёсам, возвышающимся над головой. Там, где она прерывается, приходится идти по хлипким берёзовым мосткам, держащимся на колышках, которые вогнаны в трещины в скале».
Этот участок нашего путешествия запомнился мне как никакой другой.
Час прошёл в совершенном адреналине, и наконец тропа вывела нас к рощице на дне каньона, который прорубили ледниковые воды, стекающие с восточной оконечности Канджиробы. Минуя каньон, тропа поднималась на уступ за уступом, пока не привела нас на высоту в 4000 метров. Оттуда мы увидели озеро, раскинувшееся в четырёхстах метрах под нами, и монастырь бон в Рингмо, откуда мы пришли.
Идти было трудно, но оно того стоило. О таком походе можно было только мечтать. После небольшого перерыва дорога уже вела только под гору, к северной оконечности озера. На особенно крутом скалистом участке нас обогнал пастух со стадом из восьми или девяти молодых чёрных яков. Они промчались мимо вскачь, с громким фырканьем, и радостно подняли за собой клубы пыли.
Тропа к северной оконечности озера вела через протяжённую берёзовую рощу, где иногда попадались и другие деревья. Около полудня мы пообедали, устроившись на берегу озера на брезенте. После еды я с удовольствием прикорнул на траве, положив голову на камень.
Я чувствовал себя словно в раю. Как раз на этом месте Маттиссен разбил свой «Берёзовый лагерь», и они с Шаллером беседовали о снежных барсах, сидя у жаркого костра и с ужасом вспоминая, какой высокий и опасный участок дороги им ещё придётся преодолеть, чтобы достигнуть Ше. Мы волновались о том же самом.
За перерывом последовал двухчасовой переход по длинной, плоской долине Пхоксундо-Кхолы к месту следующей стоянки. На ходу мы обсуждали, как будем идти к подножию массивного хребта Канджироба-Химал (6612 метров), который возвышался по левую руку.
Почти у самого лагеря мы сначала услышали, а потом увидели две небольшие лавины, сходящие по леднику. Мне вспомнилось, как персонаж по имени Байндер описывает величественный северный склон Ром-Дудля в одноимённой книге «Восхождение на Ром-Дудль»: «Северная стена – одно сплошное ледяное зеркало, которое ничто не прерывает: разве только камни, снежные завалы, ледяные конусы, расселины, бергшрунды, утёсы, вымоины, осыпи, трещины, плиты, жандармы, английские леди, вершины, напластования, гнейсы и габбро».
Постепенно становилось понятно, кто в каком порядке идёт по тропе и кто с кем сбивается в группы. На треккинге все идут каждый в своём темпе: одна из его прелестей – возможность ходить то медленно, то быстро. Можно замешкаться, чтобы полюбоваться окрестностями, или ускориться, когда портится погода; в гору обязательно нужно идти не спеша; и всегда находится время, чтобы остановиться, оглядеться по сторонам, что-то сфотографировать или с кем-нибудь поболтать. Обычно группы сильно растягиваются и собираются вместе только на обед и на вечерние стоянки. У нас впереди всегда шли либо Чандра, либо его помощники Бишу или Гопал. За ними следовали Аласдер, Колин, Дункан, Гарри и я, при этом мы часто менялись местами. Эйд шёл то с одними, то с другими и обычно находился в центре группы, чтобы никого не терять из виду. Спина его почти прошла, так что теперь он и первым шёл без проблем. У каждого был свой стиль ходьбы. Я обычно использую две треккинговые палки, которые помогают мне поддерживать темп. Аласдер ходил с палками только на спусках, чтобы поберечь колени. Ни Гарри, ни Колин палки использовать не любили. А вот у Дункана они всегда были при себе: впрочем, он пользовался только правой, а левой лишь размахивал в воздухе, рискуя ткнуть человека позади, если тот подойдёт слишком близко. У Эйда и Чандры было по одной палке.
Идти по долине было легко, поскольку она была совсем плоская. Нам повстречались двое местных жителей, которые ехали верхом на пони. Это были колоритные персонажи, их симпатичные пони носили яркие попоны и разукрашенные покрывала. Один из всадников говорил по-английски, так что он спросил:
– Идти в Ше?
– Да, – отвечали мы.
– Нет проблема, – уверил он нас. – Перевал свободно.
Так мы и узнали, что перейдём благополучно. Лагерь в долине разбили на поляне, рядом с примитивным чортеном, водружённым на большой валун. Вскоре поставили палатки, в четыре часа приготовили чай, и мы устроились в большой столовой палатке. Это ещё одно удовольствие треккинга: после долгой дороги посидеть и поболтать со спутниками за чаем и печеньем.
Чандра и Бишу играли свою ежедневную партию в шахматы, и оба утверждали, что превосходят друг друга по очкам. Большинство приходили с книгами или дневниками, и мы обменивались впечатлениями о дневном переходе. Потрясающе интересно было сравнивать пути Маттиссена и Снеллгроува, описанные в «Снежном барсе» и «Гималайском паломничестве», с нашими приключениями. Снеллгроув, преодолевая сегодняшний отрезок, брёл по топкой земле: после весеннего паводка река поднялась, и все мостки смыло. Он прошёл здесь в начале мая, так что мы опережали его примерно на две недели.
С аппетитом поужинав, мы рано легли спать. Сегодня мы поднимались на высоту в 4000 метров, однако теперь опустились обратно на уровень озера. Завтра нас ждало длительное восхождение, и всё равно мы не успеем дойти до перевала, ведущего в Ше.
Утро снова настало ясное и холодное. Мальчишки развели костёр, и дым повис над лагерем в стоячем воздухе, разливая вокруг аромат хвои. Над головой высилась ослепительная Канджироба: вечерние облака совсем разошлись.
Мы продолжили наш лёгкий путь по долине, постепенно поднимаясь в гору. Мы шли прямо на север, в направлении Канг-Ла, однако маршрут наш не пролегал через него. В особенно узком ущелье мы резко повернули направо и пошли на восток.
Это был тот самый альтернативный маршрут, который должен был увести нас выше по долине и привести к перевалу. Дно ущелья поросло вербой Salix caprea, и каждое дерево было усыпано пушистыми серыми серёжками. За вербняком пролегала расселина, в который бил мощный поток, то и дело переходящий в водопады. Утро выдалось тяжёлое: пришлось карабкаться по валунам и переходить ручей то на один, то на другой берег. Тропа то и дело исчезала из виду, но идти особенно было некуда, только наверх.
В этом глубоком, опасном ущелье, там, куда не добирались солнечные лучи, нам попадались большие участки старого сероватого льда. Вскоре все деревья остались позади. На высоте примерно 4200 метров мы остановились на обед: здесь ущелье было шире, и можно было погреться на солнышке. С удивлением я увидел, как пятеро носильщиков вдруг перепрыгнули на тот берег и бросились обыскивать склон: полчаса они радостно, но безрезультатно искали ярцагумбу.
Немного позже, когда мы поднялись на 4500 метров, идти стало очень тяжело. Мы с Гарри оказались наименее акклиматизированные, так что отстали от лидеров, хотя Сьюзен и Филипп и не обогнали нас.
К вечеру мы наконец дошли до нашего высокогорного лагеря на самом верху долины на высоте 4700 метров. В верховье долины, у нас за спинами, высился двадцатиметровый замёрзший водопад.
Тропинка, ведущая к видимому горизонту, поднималась на сто метров выше его, и до неё оставалось ещё около полукилометра. Мы находились на одной высоте со знаменитым «Лагерем на снежниках», который упоминается в «Снежном барсе» и в котором Маттиссену было очень неуютно и одиноко.
Наше расположение мне показалось хорошо укрытым от стихии, и я любовался видом на хребет – однако должен признать, что немного сердился на Эйда: за день мы поднялись с 3700 до 4700 метров со скоростью, втрое превышающей рекомендации. Конечно, будь его воля, Эйд предпочёл бы другой маршрут. Но по-другому было нельзя, и все мы чертовски устали. Я понимал, как важно пить достаточно, так что немного отошёл от лагеря и набрал несколько литров талой воды на небольшом ледяном поле. На такой большой высоте эта прогулка в сотню метров заняла у меня аж двадцать минут.
Я постарался выпить свои два литра и следующий час провёл, делая фотографии. Ставить кухонную палатку не было особенного смысла, так что каждому подали ужин в свою. Я смог съесть только томатный суп и немного лапши, не чувствуя аппетита. Всё остальное меня не тревожило: голова не болела, дыхание в состоянии покоя было в норме. Однако засыпал я с уверенностью, что ночью кому-нибудь да станет плохо.
Следующим утром было очень холодно, зато я хорошо выспался и был готов штурмовать перевал. Чай в постель подали в пять утра, когда солнце ещё не взошло: мы собирались дойти до перевала, пока земля не растаяла. К счастью, ночью никто не заболел, и в шесть часов, быстро собравшись и заодно согревшись, мы отправились в путь.
Миновав замёрзший водопад, мы преодолели изнурительный часовой подъём до видимой высшей точки. Оказалось, что там начинается ещё одна, более высокая долина, с которой открывался впечатляющий вид на огромные снежники, раскинувшееся по всем направлениям. Полчаса мы шли вдоль ручья, потом пересекли его, повернули к северу и весьма долго карабкались по шаткой каменной осыпи, которая показалась мне похожей на вулканический пепел на горе Нгаурухоэ. Впрочем, сейчас у меня под ногами был скорее мелкий, влажный сланец, и подниматься по нему было очень трудно.
На полпути нам передали, что стало плохо одному из носильщиков. Это был невысокий человек лет сорока, курильщик. Я уже замечал, что он постоянно кашляет, и мы с Эйдом сочли, что лучше всего будет отправить его обратно в Рингмо.
Когда мы достигли отметки в 5000 метров, мы едва волочили ноги. Мы с Гарри достигли МПК (максимального потребления кислорода). Сколько бы мы ни дышали, как медленно бы ни шли – всё без толку. Дышать один-два раза за шаг, отдыхать каждые несколько метров – вот и всё, что нам оставалось. Мы не акклиматизировались как следует, и на такой большой высоте нам делать было нечего. Аласдер и Эйд между тем всего пару недель назад побывали на высоте ещё большей. Дункан и Колин тоже не так давно ходили на высокогорье. Сьюзен сильно отставала, даже от нас с Гарри, а Филипп, как всегда, шёл последним в своём собственном темпе. Впрочем, скорость большой роли и не играла: погода в горах стояла прекрасная, и, хотя идти было тяжело, мы извлекали какое-то мазохистское удовольствие из того, что уже добрались сюда. Нам всем очень повезло, что нам выпало в жизни такое чудесное мгновение: я бы не променял эту высоту ни на какое другое место на земном шаре.
Вперёд и вперёд, вверх и вверх. После четырёх часов такой каторги мы добрались до перевала (позже мы узнали, что называется он Нагдало-Ла), и оттуда нам открылся потрясающий вид на всё Долпо и на Тибет. Позади маячила длинная громадина Канджиробы, опоясанная льдом. Впереди – снежный гребень вёл на север, к снежнику, на краю которого виднелись озеро и долина: Маттиссен писал об этих объектах, расположенных между Канг-Ла и Ше. Озеро стояло совершенно замёрзшее: это был тот самый «Чёрный пруд», у которого Маттиссен заночевал после перехода через Канг-Ла. Скользнув по долине с крутыми склонами и пробежав по горным волнам на горизонте, взгляд останавливался на великолепной вершине из коричневой породы, одетой в ледяную шапку: она поднималась выше всех окружающих гор и по форме напоминала Маттерхорн в Альпах.
Рядом со мной стоял Гопал.
– Гопал, а что это за гора вон там? – спросил я, указывая прямо на неё.
Тот пожал плечами:
– Не знаю, извините.
Я обратился к Чандре, который уже бывал в этих местах, но тот тоже не знал названия горы. Я решил, что обязательно выясню, когда вернёмся. Оказалось, что это Данфе-Сайл (6103 метра), расположенная на тибетской границе, примерно в сорока пяти километрах от нас. Её вершина остаётся непокорённой – вероятно, по той причине, что находится гора слишком далеко. Маттерхорн – тот насчитывает высоту 4478 метров, более чем на полтора километра ниже.
Мальчишки прорубили нам тропу по кромке снежного гребня и теперь потихоньку спускали лошадей. Три двинулись вперёд без понуканий, но остальные три упирались как могли – и ничего их не брало. Наконец было решено расплатиться с погонщиком, и он со своими подопечными отправился обратно в Рингмо. Мне кажется, втайне он только радовался, что идёт назад, – но для нас это означало, что предстоит как-то переправлять в Ше груз, который раньше тащили шесть лошадей.
Эйд проверил высоту перевала по GPS. Прибор показал 5315 метров, на одном уровне с Канг-Ла. За тридцать шесть часов мы поднялись на 1700 метров – но, к счастью, настало время спускаться вниз.
У всех, кроме Чандры и Бишу, при себе были альпинистские кошки или снегоступы – но я решил последовать примеру проводников и положиться на свою обувь. Нам предстоял несложный участок пути в сотню метров, откуда виднелся прямой спуск вниз, который мы весьма неэлегантно проделали на пятой точке. Прокатились с ветерком! За мной съехали Аласдер и Гарри. После тяжелейшего подъёма идти под гору было весело, дышалось легко. Добравшись до подножия, мы сложили в кучу снаряжение, которое прежде тащили лошади: большую часть мы попросту спустили с горы. Завтра часть носильщиков вернутся за вещами. Мы же отправились вниз по долине, ведущей в Ше-Гомпу.
Мы подошли к «Чёрному пруду», обошли его слева и отправились дальше вниз, по берегу реки. В этой долине текла река, которую Маттиссен тоже окрестил «Чёрной». На самом деле она называется Хубалунг-Кхола, течёт на север, соединяется в Ше с Сепху-Кхолой, и вместе они образуют Тартанг-Кхолу, которая течёт дальше в северном направлении. Расстояние оказалось обманчиво. Предстояло преодолеть ещё один снежник.
Я вышел со скалы на снег – и мигом провалился по грудь. К этому моменту мы уже разбрелись кто куда, и рядом никого не было. Кое-как я выкарабкался и пошёл по более надёжному пути, по неглубокой снежной каше. Преодолев ещё два топких снежника (большей частью на пятой точке), я вышел на приличную тропу, следовавшую вдоль реки. Я уже замечал далеко в долине какие-то строения и, подходя поближе, разглядел на обочине мани-стены. Это была кора вокруг Хрустальной горы, паломнический маршрут вокруг священной вершины.
Здесь я заметил одну интересную деталь, которой не встречал прежде: мани-камни, которым придали форму колеса с шестью спицами или цветка с шестью лепестками. На кончике каждой спицы был выведен тот или иной классический символ мантры «ом мани падме хум». Такие мани-камни называются дхокхоры и, видимо, встречаются только в Долпо.
По тропе мы шли довольно бодро, однако в Ше попали лишь к двум часам дня, через восемь с половиной часов перехода. У старого моста стояли шесть водяных молитвенных барабанов, которые приводила в движение вода из реки, поступавшая по трубе. Над головой, на том берегу, возвышалась Ше-Гомпа. На чортенах и стенах главного здания, одетых в охровые и белёсые тона, тепло играло послеполуденное солнце. Глаз радовался этому зрелищу. Мы дошли до Хрустального монастыря.