После того как мы увидели озеро с высшей точки дневного перехода, нас ждала лёгкая и широкая дорога под гору, по лесистой местности. Миновав два километра за полчаса, мы вышли к Рингмо. За день мы поднялись на 400 метров.

На краю деревни стояло несколько древних чортенов, выкрашенных в молочно-белые и охровые тона. На главных воротах поселения, чортен-кани, стояла деревянная платформа, подпираемая деревянными же столбами. Такие конструкции я иногда встречал в путешествиях. Похожие есть в Мананге, к северу от Аннапурны, только у них гладкие, оштукатуренные стены, покрашенные в ярко-белый.

У чортенов в Рингмо была более грубая отделка: неровная штукатурка и дерево, беспорядочно выкрашенные в белый и красный цвета. Тем не менее конструкция в целом выглядела красиво и производила впечатление.

Разбросанных довольно хаотически домов в селении было около тридцати. В центре возвышалось здание побольше: в магазине торговали пивом, печеньем и лапшой.

Лагерь наш был разбит в сотне метров за деревней, на берегу озера. Слева ясно виднелась тропа, по которой нам предстояло идти дальше. Выглядела она не слишком надёжно: она пролегала по высокому и крутому склону – та самая «Тропа дьявола» из фильма «Гималаи», на которой завалился як.

Как бы описать цвет озера? «Чистый» – первое слово, что приходит в голову. Оно не просто отражает голубое небо. Его цвет не такой насыщенный, как у ледниковых водоёмов по всему миру. Вода в нём прозрачная: видны камни прямо у берега и исчезающие в тёмно-синей глубине. Озеро очень глубокое. Пожалуй, точнее всего его цвет будет назвать ярким и глубоко-лазуритовым.

По сравнению с цветом озера, бирюза, которой украшают себя женщины в Долпо, слишком бледная и чересчур зелёная. Аласдер рассказывал мне, что когда он показывал друзьям фотографии из нашего похода, те решили, что он добился такого цвета с помощью фотошопа, чего он, конечно, не делал.

Не смог подобрать точного эпитета для озера даже сам Питер Маттиссен. «Его цвет – прозрачный сине-зелёный, должно быть, обусловленный белым песком глубоко на дне», – пишет он и потом обращается к другому автору: «Воистину, это кристально чистое озеро подобно зеркалу без единой пылинки – буддистскому символу. Оно “хоть и показывает бесконечную процессию образов, при этом однородно и бесцветно, неизменяемо, но всё же неотделимо от образов, которые являет”. Так гласит отрывок из “Тантрического мистицизма Тибета” Джона Блофелда». Возможно, достаточно сказать, что цвет озера – особый голубой цвет «Пхоксундо»: оно, «подобно зеркалу, отражает эмоции и страсти наблюдателя». И пусть моё описание далеко не точное, эта просторная, изысканно-голубая водная гладь пускает сердце в полёт.

Когда мы пообедали и расселились по палаткам, начался мелкий дождь. Вскоре дождь превратился в град. Эйд объявил, что наш маршрут меняется. Оказалось, что перевал Канг-Ла (5350 метров) завалило снегом!

Три Амигос не скрывали своего разочарования. Два года назад они уже ходили этим маршрутом, и тогда им пришлось повернуть назад – тоже из-за снежного завала. Это была уже вторая их попытка.

– К счастью, – добавил Эйд, – у нас есть альтернативы.

Мы приготовились к худшему.

Альтернативный маршрут № 1 повёл бы нас в сторону от прежнего курса – по другой долине и через безымянный перевал.

– На этой неделе одиннадцать групп пошли этой дорогой – пока ни одна не вернулась, – сказал Эйд.

– Ну ничего себе перспектива! – закричали мы.

– «Ничто не заставило их вернуться» – так лучше? – успокоил он нас.

Была и хорошая новость – по-настоящему хорошая: прямо этим утром кто-то прошёл этим маршрутом, добрался им в Рингмо из Ше.

Альтернативный маршрут № 2 повёл бы нас мимо озера и потом на северо-восток, в Салданг. Так мы не увидим Ше-Гомпы. Этим путём Джордж Шаллер, расставшись с Маттиссеном, возвращался из Салданга в Рингмо – и на нём-то, севернее озера, и увидел снежного барса.

Дождь не прекращался, так что мы отдыхали в палатках до самого ужина. Саила снова порадовал нас разнообразным меню, и мы съели всё с удовольствием.

Через несколько дней мы испытаем альтернативный маршрут № 1 и отправимся в Ше-Гомпу. До этого у нас был день на акклиматизацию и на осмотр Рингмо.

16 мая. День отдыха, Пхоксундо

День был ясный, озеро – настоящее пиршество для глаз.

После завтрака Колин и Дункан завернули обед с собой и отправились на целый день на хребет к востоку от Рингмо. Таков у них был modus operandi (лат. «образ действий»): в дни отдыха они никогда не сидели на месте – вместо этого они забирались так высоко, как могли.

Остальные же были рады отдохнуть, перевести дух и познакомиться с местной культурой: посмотреть монастыри, зайти в магазины, поговорить с жителями, которые работали в поле или ухаживали за скотиной.

В десять утра мы небольшой компанией отправились к Бон-Гомпе, которая стояла на мысе на юго-восточной оконечности озера, в двадцати минутах ходьбы. Рингмо по-тибетски называется «Тшо», а монастырь – «Тхасунг-Тшолинг-Гомпа». Озёрная гладь оставалась неизменной – невероятно голубой – и притягивала взгляд, так что приходилось заставлять себя глядеть под ноги, чтобы не споткнуться. Но бесполезно – глаза всё равно возвращались к чудесному озёрному пейзажу. Озеро не бороздят лодки. В нём не водится рыба. На берегах нет ни следа водорослей. Неудивительно, что это озеро издревле уважают и почитают.

Снеллгроув шёл по этой тропе в 1956 г. и написал об этом так: «Озеро обрамляют серебристые берёзы. Мало я видел на земле такой благодати, как их отражение в по-неземному голубой воде, сияющее белизной». Невольно я полностью с ним соглашался.

Выше по берегу и среди древних можжевельников два ветхих чортена, большой и малый, размечали границу монастырских владений.

На обочине главной дороги, ведущей к основному зданию монастыря, стояли в ряд ещё одиннадцать чортенов разной степени ветхости. Маттиссен писал, что, хотя население Рингмо в основном исповедует буддизм, один из местных сказал: «Я буддист, но я хожу вокруг молитвенного камня не в ту сторону». Среди каменных чортенов было разбросано много камней мани с резьбой на них. Лучше всего я знал мантру «ом мани падме хум», которая встречается в очень разных формах: в резьбе, в живописи, в вышивке. Эти же камни отличались от привычного.

Обычно мантру составляют шесть тибетских символов: «Ом – Ма – Ни – Пад – Ме – Хум». Здесь же надписи были длиннее. То была мантра бон «ом матри муйе сале ду», состоящая из восьми символов: «Ом – Ма – Три – Му – Йе – Са – Ле – Ду». Только первые два символа совпадали с буддийскими.

Я думаю, что лучше всех интерпретировал «ом мани падме хум» Дэвид Снеллгроув: «О ты, из драгоценного лотоса». Это матра Авалокитешвары, в Тибете – Ченрезига. У него, однако, возникли трудности с переводом мантры бон. «Ом», по его словам, – это древний индийский мистический символ. Что такое «матри муйе», он не знал. Ему говорили, что это слова на шангшунгском языке, но он не воспринимал это всерьёз, считая шангшунгский язык «выдумкой». «Са ле ду» – это фраза на тибетском, примерно означающая «в ясности соединяйтесь».

Миновав ряд медленно разрушающихся чортенов, мы дошли до основных монастырских зданий, очень старых, но в них оказался всего один монах. Второй монах, тот, у которого был ключ, отсутствовал: накануне он ушёл в Рингмо на пуджу[33], благословить новую гидроэлектростанцию. Он до сих пор не вернулся, и было такое подозрение, что обмывали станцию до самого утра.

Во времена Снеллгроува здесь тоже жили только двое монахов, однако с ними проживали двенадцать послушников, некоторые из них – женатые и «более-менее заинтересованные в религиозной жизни». Один из двух монахов, которых Снеллгроув встретил, был родом из тибетской провинции Кхам. Это был очень приятный человек с невероятно длинными волосами, собранными у него на голове в большой пучок.

Снеллгроув писал: «Он не выказал никакого удивления, встретив таких путешественников, как мы, не заинтересовался ни нашими палатками, ни снаряжением. Он встретил нас как равных, таких же, как он, жителей планеты». Этот монах прожил в Рингмо двадцать семь лет. На следующий день после прихода чужестранцев он поведал гостям миф о происхождении озера Пхоксундо. Много лет назад на месте озера стояла деревня. Лотосорождённый Падмасамбхава, Гуру Ринпоче, тогда обращал Тибет в буддийский край, и от него бежала одна демоница. Добравшись до деревни, она подкупила местных жителей большим куском бирюзы, чтобы те не выдали Гуру, куда она направляется. Однако Падмасамбхава был более могущественен, чем она, и обратил бирюзу в кусок навоза. Деревенские жители были так разгневаны обманом демоницы, что указали Гуру, в какую сторону она убежала. Та же в отместку затопила деревню, и теперь на её месте озеро.

Долпо Амчи Намгьял Ринпоче, хорошо образованный монах, практикующий традиционную медицину в современном Дхо-Тарапе, в своей книге «Долпо. Заповедный край» рассказывает немного другую историю. Около 700 г. н. э. в Тибете хозяйничала Красноголовая Демоница. Когда Падмасамбхава прибыл в Тибет по приглашению царя Трисонга Децена, он использовал своё могущество, чтобы убить её, но, умерев, она произвела на свет трёх новых демониц, и те бежали в Долпо. Старшая пошла в направлении Тарапа и дала одному пастуху яков большой кусок бирюзы в обмен на обещание не рассказывать, куда она пошла. Когда с ним заговорил Лотосорождённый, пастух вынул бирюзу, и та мигом обратилась в змею. Гуру уничтожил змею и, поняв, что он на верном пути, пустился в Тарап. Тем временем демоница построила на реке дамбу и перекрыла реку, так что долину затопило. Гуру Ринпоче мечом прорубил ущелье, ныне известное как Кьезиг-Ла, увёл воду из долины и убил демоницу. Вторая из сестёр сбежала в долину Пхоксундо и наполнила её водой. Падмасамбхава быстро управился с ведьмой и отвёл часть воды из нового озера с помощью водопада. Третья демоница отправилась в место под названием Тирду, в нижние долины, но и её быстро нашли и убили. Тогда, избавив Долпо от трёх колдуний, Великий Человек воздвиг чортены, которые стали называться «Три сосуда».

В 1956 г. Снеллгроув испытал разочарование, увидев монастырские строения в Рингмо в таком упадке: одно из главных зданий грозило вот-вот рухнуть. Через семнадцать лет Шаллер сообщает, что двое прежних монахов умерли, а послушники разъехались. Монастырь стоял запертый и ещё более обветшалый.

Монах, который встретил нашу группу, охотно согласился побеседовать, но, увы, отказался пустить нас в гомпу. Мы, подобно Маттиссену, расстроились, что не сможем осмотреть её. Снеллгроув в мельчайших деталях описал фрески и статуи, её украшающие, и жаль было упустить возможность их увидеть. Пришлось довольствоваться изобильно расписанными двойными дверями, с двумя грозными белыми драконами и небольшой фигурой Шенраба, божества религии бон, наверху.

Я как следует исследовал главное здание и сделал все необходимые снимки. Со склона над монастырём открывался потрясающий вид на старые, ветхие охряно-красные чортены, выстроившиеся вдоль дороги, а позади них просвечивала бесконечная и чарующая озёрная голубизна. За озером на западе громоздилась гора Канджироба: её острый конусообразный пик, увенчанный ледяной шапкой, достигает высоты 6612 метров.

Я отправился назад в Рингмо посмотреть, как там поживает новая гидроэлектростанция. В центре деревни высился большой проходной чортен с узкой дверью, но она была закрыта: видимо, здание реставрировали. Этому чортену двести пятьдесят лет, он называется Калсанг-Омбар, и построил его великий мастер из Пугмо Третон Намкха Гьялцен. Этот чортен – один из четырёх, которые зодчий воздвиг, дабы составить из них гигантскую мандалу на поверхности земли: три остальных находятся в Пугмо, Дхо-Тарапе и Парле.

Снеллгроув соловьём разливался об этом чортене в Рингмо и его превосходной живописи. Потолок с девятью изображениями мандалы он считал лучшим художественным произведением, какое он только видел в своих странствиях, и был твёрдо убеждён, что никто не способен воспроизвести такое же. Так что, разумеется, я пожалел, что в чортен не пускали. Мимо Калсанг-Омбара я отправился дальше и вышел на берег реки, где собрались с десяток человек: у электростанции работа кипела.

Прошлым вечером Аласдер переговорил с начальником установки электростанции по имени Питер Уэрт и выяснил все подробности. На площадке работали шестеро американцев из неправительственной организации Himalayan Currents, которая поставила своей целью разрешить в Гималайском регионе трудности с водо- и энергоснабжением. Они уже поставили водяной насос в школе им. Тапризы, а в салдангской школе – водно-солнечную башню. Сюда они по частям привезли из Америки турбину, лопасти, подъёмный механизм, опоры, а также и сам электрогенератор, и вот уже пару недель пытались собрать систему.

Основная задача заключалась в том, чтобы выложить из камней канал на реке, в 200 метрах от того места, где она вытекала из озера. Поперёк канала проходила балка, на которой крепилась турбина и которая позволяла бы доставать последнюю из воды для ремонта. Запрудив поток на одной стороне, строители должны были добиться того, чтобы вода потекла по каналу, начала бы вращать турбины, – и тогда ожидалось получить около 5 киловатт электричества. Через всю деревню на столбах уже протянули провода, подведя их к каждому дому: ждали одного тока. Пяти киловатт хватит, чтобы в каждом доме горела одна лампочка – или заряжалась одна батарея, но не более того.

Я заговорил с одним из строителей, канадцем. Много трудностей вызывали камни, которые не давали лопастям вращаться, и чтобы это исправить, строителям приходилось возиться в ледяной воде. На берегу сидели местные, наслаждаясь представлением. Некоторые разводили костёр, чтобы мокрые строители смогли согреться. Филипп разулся и тоже залез в воду по колено – посмотреть, как идут дела. Местные тут же ухватились за эту возможность и принялись швырять в воду гальку, изрядно забрызгав его. Им-то было хорошо смеяться, как и мне, а вот Филиппу, должно быть, пришлось несладко. Он, впрочем, вынес шутку с улыбкой: настоящее галльское хладнокровие. Строители возились уже битый час, изрядно замёрзли, а публика на берегу начала скучать. Наконец кто-то крикнул: «Давай!» – и лопасть опустили в бурлящий поток. Турбина тут же начала вращаться, примерно на шестидесяти процентах от рабочей скорости. К вечеру водяной поток усилился, и теперь Рингмо днём и ночью получало электричество.

Прямо перед обедом столовую палатку сдуло ветром! Очень было весело – особенно мне, который как раз был внутри, – но Чандра с мальчишками, как мы их ласково называли, быстро подоспели на помощь, и через несколько минут палатка уже стояла на месте, прижатая дополнительными камнями. Дункан и Колин ещё не вернулись со своего хребта, Гарри медитировал и строил каменные туры на берегу озера, а Сьюзен была у себя в палатке.

Мы с Аласдером решили прогуляться по левому берегу реки и взобраться повыше, к лесу, чтобы взглянуть на водопад с востока. Там была прекрасная точка обзора: водопад казался вдвое полноводнее и нам прекрасно были видны его нижние каскады. Проследили мы и собственный маршрут от больницы по очень крутой, узкой и извилистой тропинке до навеса.

Возвращаясь, мы заметили на краю деревни несколько человек, видимо одну семью, работающих в поле. Один из них вёл пару тёмно-гнедых дзо (гибрид яка и домашнего быка), а те тянули за собой простейший плуг в форме буквы «Т». Сошник[34] заканчивался коротким куском металла. Земля была сухая, пыльная и каменистая. Две женщины сгребали камни побольше в одно место. Все приветственно помахали нам, крикнули: «Таши делек!» – и с улыбкой попозировали нам для фото, после чего продолжили трудиться.

В лагере обычно в половине четвёртого мы пили чай. Колин пришёл как раз вовремя, а вот Дункана нигде не было видно. Оказалось, они с Колином разделились! Я ушам своим не поверил. Ходить одному в горах – значит напрашиваться на неприятности. Колин не видел его с половины десятого утра. Сам он отправился на хребет, а Дункан двинулся в какую-то долину. Мы отправили Бишу на поиски. Прошёл ещё час, и Колин со Сьюзен начали не на шутку тревожиться. «Вдруг он подвернул лодыжку!» – говорил один. «Или потянул спину!» – вторила другая. Я уже подозревал, что Дункан попал в серьёзную переделку. Если он правда получил травму, весь треккинг пойдёт насмарку. Но в шесть вечера, когда уже начало темнеть, он всё-таки явился, целый и невредимый. «Извини, – сказал он Эйду. – Не рассчитал». И всё. Никаких дальнейших объяснений не последовало. По крайней мере, физически он был здоров. Эйд кипел от злости, но сказать ничего не мог.

За ужином было тихо: Три Амигос, ясное дело, помалкивали. После еды, когда остальные нарушили молчание и заговорили про восхождения и свои собственные дневные приключения, эти трое приободрились, решив, что их всё-таки не исключили из клуба. Они начали обсуждать что-то между собой, но на повышенных тонах, и вскоре заглушили всех остальных. Было, впрочем, из-за чего нервничать: завтра утром нас ждала Тропа дьявола.