Знакомые инвесторы Донны подъехали к часовне на следующий день: мистер Ноттинберг, в ходунках и бархатном домашнем халате, и его жена Мэнди – моложе мужа на сорок лет и полная дизайнерских идей.

«Стены можно оклеить обоями».

«Золотистые писсуары?! Какая безвкусица!»

«А эти цветы… мы их выбросим. Лучше все отделать травертиновой плиткой».

Я крепко стиснула зубы, пока она фонтанировала идеями, осмеивая чуть не каждый уголок нашей часовни. Если мы хотим заключить с ними сделку, надо это сделать до кончины престарелого инвестора. А она явно не за горами. Каждый вдох и каждый выдох звучал как шум ветра в дымоходе.

– Так что ты думаешь? – спросила Донна. На ней сегодня был новый модный костюм цвета фуксии. Я даже задумалась, почему она решила именно сегодня разнообразить свою цветовую гамму.

– О часовне в ее нынешнем состоянии, – добавил отец. При каждом язвительном замечании Мэнди из его глотки вырывалось пугающее меня клокотание. «Если они не уберутся отсюда в скором времени, как бы он не задохнулся до смерти», – подумала я.

– Так, Стэн Уэлдон собирается застраивать все вокруг? – Мэнди махнула рукой, звякнув браслетами.

– Да, всю территорию вокруг, – сказала Донна. – Но собственниками этого земельного участка и часовни пока являемся мы.

– Но его огромный отель будет мешать.

Донна покачала пальцем со свежим маникюром:

– Нет, если мы передвинем часовню. Мэнди, мы можем сделать из этого грандиозное шоу! Привлечь прессу, благотворительные фонды. И ты представь, какое это будет зрелище, когда строители поднимут нашу часовню, погрузят на платформу и повезут вместе с нами на новое место.

– Рядом с «Дворцом Цезаря»? – браслеты снова звякнули. – Ох, как мне нравятся мужчины в тогах…

– Что ты сказала? – спросил мистер Ноттинберг.

– Я сказала: «Мне нравятся мужчины в тогах»! – прокричала Мэнди и улыбнулась Донне: – Это ведь обойдется недешево, да?

– Да, но этой часовне почти восемьдесят лет, – добавила я. – Я не говорила вам, что изначально это был дом проповедника, и пары венчались в его приемной зале? Другой такой часовни в мире нет. Мы делаем вам уникальное предложение по инвестированию средств.

Смерив меня взглядом, Мэнди почесала нос:

– Мы подумаем над вашим предложением.

– Восемьдесят пять процентов! – проорал старец в ходунках.

– Это что? – решила уточнить Донна.

– Наша доля в предприятии – восемьдесят пять процентов. Мы погашаем остаток вашего кредита. Оплачиваем перемещение часовни на другое место. И получаем восемьдесят пять процентов.

– Восемьдесят пять процентов – и вы оплачиваете все издержки? – переспросил отец.

– Ты слишком долго думаешь, сынок. Я могу сказать и «девяносто».

Я прикусила щеку. Когда я услышала слово «инвесторы», я подумала, что они просто ссудят нам денег и будут чем-то вроде негласных компаньонов, но не будут активно участвовать в деле. А они нам дают пятнадцать процентов? Во что это может вылиться? Останется ли за нами право голоса при таком раскладе? Сможем ли мы на что-либо влиять? Мэнди уже вознамерилась избавиться от писсуаров. А мне они нравились, и было приятно сознавать, что они есть.

– Мы должны обсудить это со всей командой.

– Или мы передвинем здание, но откажемся от проведения свадебных церемоний. Откроем в нем тематический ресторан, – влезла с очередной идеей Мэнди. – Ой, да тут столько возможностей и вариантов! – браслеты одобрительно звякнули, когда она махнула нам рукой на прощание.

Закрыв за гостями дверь, Донна повернулась к нам:

– Ну? Что вы думаете? Я бывала в их доме. У Мэнди безукоризненный вкус. Она загорелась идеей приобрести участок около «Дворца Цезаря», но, по-моему, это безумие. А рядом с «Ривьерой» вполне реально. Владельцы этого отеля-казино хотят вдохнуть в него новую жизнь. Мы могли бы стать их знаковой достопримечательностью.

– Хорошо, что отец уже умер. – Папа явно упал духом.

– Не думаю, что нужно соглашаться, – сказала я.

– Но для нас это единственная надежда сохранить работу, – привела очередной довод Донна.

– Какую работу? Заправлять тут будет Мэнди, – возразила я.

– Уверен, что она поручит мне фотографировать ее собачек, – буркнул отец. – Женщинам такого типа нравятся собачьи портреты.

– Мы просто превратимся в их работников. И вообще… от этой сделки мы больше потеряем, чем приобретем, – заключила я, сидя в кресле рядом с отцом.

Я так старалась. Мы все старались. Столько усилий – и все напрасно.

– Но ты спасешь часовню.

– Я спасу здание. А может, и его не спасу, если Мэнди начнет реализовывать свои идеи.

Донна опустилась на парчовую софу:

– Я пытаюсь помочь, чем могу.

– Мы знаем, Донна, – сказал отец. – Ты для нас как член семьи.

– Я вас тоже считаю своей семьей. И часовня для меня – как дом родной.

– Так что теперь? – спросил папа.

– Не думаю, что дедушка бы хотел, чтобы Мэнди Ноттинберг прикасалась к его писсуарам. – Мои пальцы забарабанили по подлокотнику кресла. Но я была спокойней, чем можно быть в такой ситуации. Неожиданно даже для себя самой. Я сделала все, что в моих силах. И этого оказалось недостаточно. – Сделка отменяется. Совершим эвтаназию этого места. Пусть умрет с достоинством.

– И больше никаких Элвисов? – спросила Донна.

– Никаких.

* * *

И мы ее совершили. В смысле эвтаназию. С большой помпой. Мы закрылись в день дедушкиного дня рождения. Но мы единственные в районе (если не считать часовни Виктора) принимали посетителей до последнего.

Более того, мы женили их за свой счет! Если пара приходила к нам с разрешением на брак, мы оказывали ей такой же королевский прием, какой всегда оказывали своим клиентам. А бонусами к нему были бесплатные цветы, бесплатные услуги священника и бесплатные свадебные торты.

И никаких Элвисов в поле зрения.

Перед нашей первой церемонией я собрала всех, кто пытался спасти «Розу Шарона». Из фотосалона я утащила подставку-мольберт и разместила на ней портрет дедушки Джима конца семидесятых. Сам дедушка ненавидел эту фотографию (на ней волосы у него все еще были рыжими, а усики тонкими).

Встав на скамеечку для ног, я обратилась к собравшимся: работникам, Донне, священнику Дэну, членам семьи, своим друзьям:

– Я благодарю каждого, кто пришел сюда сегодня поработать или помочь. Да, не так мы хотели отметить дедушкин день рождения. И я понимаю – праздновать особо нечего. Но мы достигли нашей цели. Мы спасли эту часовню, – я покосилась на Донну, – хоть и потеряли ее практически сразу. Дедушка терпеть не мог банальностей, так что передаю слово Боно.

Я нажала на кнопку Play на плеере, и по комнате разлилась песня «Прекрасный день».

Где-то через полторы минуты я все-таки подумала о Даксе. Прошло четыре дня после той нашей ссоры. Мы переписывались. Я звонила ему, он звонил мне, наши беседы минут через десять сходили на нет. Мы не говорили ни о нас, ни о том, что случилось, ни о том, что должно произойти. Наша болтовня ни о чем очень походила на стиль общения моих родителей после развода. Что-то во мне хотело перебежать на другую сторону улицы, поцеловать Дакса, вымолить прощение. А что-то все время задавалось вопросом: почему Дакс не предлагает большего? Как бы там ни было, никто из нас не пересекал незримую линию, каждый оставался на своей стороне. Мы болтали о спорте, о школьных заданиях, о Сэме и Камилле, которые до сих пор не разговаривали – да и мы с Даксом тоже разговаривали не много.

Когда песня закончилась, каждый занял свой «пост». За исключением Ленор, которая заглядывала в часовню только по особым случаям и проработала в ней только пять дней за всю жизнь: у нее не было своего «поста». Ленор покопалась в холодильнике для работников и подошла ко мне с яблоком:

– Это твое?

– Да.

– Что ж… это здание все равно подорвут и снесут. – Ленор вонзила зубы в яблоко. – Какую работу ты мне поручишь сегодня?

Работу? Убираться смысла нет. Молодоженами занималась мама. Проводить рекламные акции было уже не нужно.

– Никакую. Для тебя сегодня работы нет, – я вздохнула. – Впрочем, и для меня тоже.

– Эй, выше нос, сестричка! – легонько хлопнула меня по плечу Ленор. – Теперь, когда часовни больше нет, ты можешь зажить предопределенной тебе жизнью.

– Я и так ею живу, – фыркнула я.

– Да, но теперь ты можешь выбирать, чем тебе заниматься.

– Я хотела заниматься часовней и фирмой.

На этот раз фыркнула Ленор:

– Может, хватит уже об этом?

Я закатила глаза. Камилла проявляла ко мне больше сестринского участия, чем Ленор. Может быть, мы просто походили на своих отцов (а они у нас были разные)?

– Ты сменила род занятий уже пять раз. Так кто ты такая, чтобы мне что-то советовать?

– Я свободная личность и ищу себя. Что в этом плохого? – с притворным непониманием пожала плечами Ленор. – Передо мной весь мир и еще столько времени, чтобы определиться. И у тебя тоже.

– А я уже. Определилась. Разве нет?

Ленор выбросила огрызок яблока в мусорное ведро и вытерла руки:

– Я тебе толкую о другом. Не стоит позволять несбыточной мечте другого человека завладевать собой так, чтобы перестать искать свою мечту, а с ней и себя.

Я бы никогда не высказала этого вслух – Ленор могла записать мои слова на диктофон, а потом постоянно проигрывать их. Но она права. Возможно, сестра все-таки вынесла что-то ценное из обучения в своем гуманитарном колледже «О-котором-мы-и-слыхом-не слыхивали».

* * *

Мне было семнадцать, а я уже вышла замуж за свою работу. И, если бы мы спасли часовню, я посвятила бы ей всю жизнь. Я так сконцентрировалась на спасении «Розы Шарона» и нашего свадебного бизнеса, что теперь не знала, куда себя девать и на что направить свою энергию.

– Ну и что мне теперь делать?

Ленор пожала плечами:

– Откуда мне знать? Я что, психолог? Тусуйся со своими друзьями. Или целуйся с тем парнем через дорогу. – Она медленно пошагала к двери. – Да, кстати! Тот диван в вестибюле? Мы его забираем себе или оставляем здесь? Мне нужна мебель в общежитскую комнату.

– Узнай у Донны, – ответила я.

И не поверила, что мой ответ не был связан ни с письмом дедушки, ни с U2, ни с Элвисом.

Когда ты лишаешься заветной цели, что делать с оставшейся жизнью?

* * *

Почти перед самым закрытием Джеймс попросил членов нашей семьи собраться справа от часовни – ради сюрприза. «Он не навлечет на меня неприятности, обещаю», – заверил нас он. Мы застыли в ожидании в грязном закутке, щурясь в сумеречном свете.

– Дорогой, у нас еще много дел, – воззвала к брату мама.

– Никаких дел у вас больше нет. Через несколько часов мы все будем безработными, – радостно заявил Джеймс. – Сначала я хочу сфотографировать все наше семейство на фоне часовни. Папа сказал, что освещение подходящее.

Отец похлопал его по плечу:

– Не подведи учителя, дружок.

– Да мне только нужно выставить таймер. – Джеймс подбежал к треноге и с загипсованной рукой неловко засуетился у фотокамеры.

Мы начали группироваться. Папа взял маму за руку.

– Грустно сознавать, что часовни скоро не будет, – сказал он. – Помнишь, как ты шла по ее проходу к алтарю? Ты была самой красивой женщиной из всех, что я когда-либо встречал.

– Была? – переспросила мама.

– Ты и сейчас такая, – поправился отец.

Мама рассмеялась:

– Наше присутствие на фото будет символичным. Сначала мы разрушили наш брачный союз, а скоро будет разрушена и часовня, в которой мы его заключили.

– Мы в своем репертуаре, да, Лана?

– Да, как всегда. – Мама поцеловала отца в щеку.

Немного трагичности в атмосферу дня – почему нет? Я даже не подумала о том, что родители венчались в нашей часовне – как и родители Дакса в часовне «Мечта Купидона». Для папы с мамой ее закрытие значило начало нового этапа в их жизни: им больше не надо работать бок о бок друг с другом. Хотя я видела их ссору и поняла, что они притворялись перед нами и многое скрывали от нас, мысль о необратимости распада нашей семьи стала мне еще ненавистней.

– Так, встаньте потеснее! – Джеймс бегом вернулся к нам; брат не обнял никого из нас, но он посмотрел в камеру с улыбкой на лице. – Скажите «пли-и-из».

– Почему мы должны сказать «плиз»? – спросила Ленор.

– Это вместо «чиз», идиотка.

Ленор откинула свои косички назад в тот самый момент, когда сработала вспышка.

– Мы можем сделать еще один снимок? – вздохнула мама.

Лишь с четвертой попытки все остались удовлетворены.

– А теперь закройте глаза. – Джеймс начал скакать вокруг так, словно мы собирались покататься на его любимом аттракционе в Диснейленде. (Хотя он никогда бы не признался, что ему понравился Диснейленд.)

– Мальчишка, – процедила сквозь зубы Ленор.

– Ты когда-нибудь видела Джеймса таким воодушевленным? – прошептала я. – Заткнись и делай, что тебе говорят.

Перед тем как закрыть глаза самой, я заметила, как родители подмигнули друг другу. Мы прождали семь секунд. Я не сдержалась, и один раз открыла глаза, но не увидела ничего, кроме цепочки машин и вереницы туристов.

– Джеймс? – окликнула брата мама.

И в этот момент заиграла музыка. Живая музыка! Мы огляделись по сторонам. Брат побежал вокруг часовни. Мы за ним. На крыше магазина подарков, за нашей парковкой, стояла дедушкина кавер-группа U2. Конечно, пел у них теперь другой парень, совсем юный. Боно воздел руки к небу и подхватил: «Там, где улицы безымянны». Точь-в-точь, как в музыкальном видео. С той только разницей, что на тридцать лет позже и не в Лос-Анджелесе, а в Лас-Вегасе.

– Я не сплю?! Это все происходит на самом деле?! – воскликнула Ленор. – Как тебе это удалось?

– Я влиятельный человек в музыкальных кругах, – запрыгал вокруг Джеймс.

Мама с папой безмолвно уставились друг на друга. Все, кто находился в часовне, уже высыпали на улицу. Сэм со священником Дэном начали пританцовывать в стиле кантри. К ним вскоре присоединились прохожие. Камилла с Донной, стоя у входа в часовню, покачивали головами в такт музыке и улыбались небу.

Машина Дакса стояла на парковке. Он сам находился в часовне и мог услышать музыку. Я чуть не сшибла кого-то, кинувшись к распахнувшейся двери его часовни. Но, увы, это был Виктор. Он потряс в воздухе кулаком и грязно выругался. Как в старое доброе время.

Я скисла из-за отсутствия Дакса. Это был знаменательный день, и он понимал это. Но… как я могла скиснуть в присутствии псевдо-Боно?

Я схватила Джеймса за гипс и прокричала:

– В честь чего ты это устроил?

– Ты что, совсем тупая? Это подарок ко дню рождения дедушки.

Не думаю, что я кого-нибудь любила в тот момент больше, чем брата. Лучшей прощальной церемонии с дедушкой и с часовней трудно было придумать. Я обняла Джеймса, но он меня оттолкнул:

– Это не рок-н-ролл.

– Эта песня посвящается Джиму Нолану, человеку-легенде, – псевдо-Боно вскинул кулак к небу.

Мы последовали его примеру. На парковку заехала полицейская машина, и из нее вышел патрульный:

– Эй, ребята, вы решили воссоздать то старое видео с U2?

– Так точно, офицер, – подтвердил папа.

Патрульный пробормотал что-то в рацию.

– Ладно. Сбацайте еще одну песню, а потом я буду вынужден свернуть все это. У вас нет разрешения на этот концерт.

Боно затянул «С тобой или без тебя» – песню, которую дедушка Джим обычно пел новым парам. Отец взял маму за руку и повел ее на парковку танцевать. А мне ужасно хотелось, чтобы из своей часовни вышел Дакс.

Но он не выходил. И я заставила танцевать со мной своего младшего брата. Я не представляла, как будут складываться наши отношения с Даксом после закрытия «Розы Шарона», но у меня все еще есть семья, пусть и такая странная.