Мистер Брэдли Каннингхэм Лейтон считался человеком умным. Даже самые ярые его противники признавали это. А в Скотланд-Ярде, например, не только придерживались такого мнения, но и настаивали на нем. Причем очень решительно, поскольку, по словам Герберта Конвея, старшего инспектора Скотланд-Ярда, он был настолько ловок, что мог «превратить воду в песок у вас на глазах». Знал ли мистер Лейтон о столь льстивом отзыве о себе, неизвестно. Вполне возможно, что знал, хотя никогда не упоминал о нем. Он был воспитанным джентльменом и знал многое такое, о чем предпочитал помалкивать.
Внешне мистер Лейтон был похож на отъявленного злодея из какой-нибудь мелодрамы, а его неоспоримая слава гения преступного мира основывалась в Скотланд-Ярде главным образом на интеллектуальном превосходстве над представителями мелкой шпаны, мнящими себя воротилами криминального бизнеса. Они, как правило, рано или поздно попадали в руки полицейских. Что же касается Мистера Лейтона, то его ни разу не схватили за руку. Возможно, именно поэтому в Скотланд-Ярде были готовы защищать свою точку зрения на его счет.
Мистера Лейтона принимали повсюду. Во всех местах, где мелькали представители высших слоев общества, обязательно появлялся и он. Его фамилия присутствовала в списках гостей мероприятий, устраиваемых всеми известными матронами. И этот джентльмен пользовался успехом на любом подобном сборище. Скотланд-Ярд знал об этом. А то, что на всех торжествах, где присутствовал мистер Лейтон, «пропадали» и «терялись» ценные бриллианты, можно было принять за простое совпадение. Именно так это и расценивали представители закона.
Хотя, возможно, многие в Скотланд-Ярде в глубине души уважали его как организатора и, вероятно, главного исполнителя серий загадочных краж драгоценностей, помимо регулярности, отличавшихся особой ловкостью и изяществом и причинявших немало хлопот полиции Лондона.
У Конвея имелись кое-какие собственные мысли относительно мистера Лейтона, которого он порой превозносил настолько, что это удивило бы самого мошенника. И именно Конвей в нескольких коротких замечаниях выразил общее мнение Скотланд-Ярда о Лейтоне точнее, чем все ранее сказанное о нем.
– Лейтон самый умный в мире преступник! – заявил старший инспектор чуть ли не с восторгом. – Я знаю, что он заполучил драгоценности миссис Хемингуэй, браслет мисс Челтенхэм и деньги мисс Кэз. Мне это абсолютно точно известно. Но какой толк от этого знания? Я не могу даже пальцем прикоснуться к нему, поскольку он абсолютно безупречен. Порой мне кажется, что Лейтон уже у меня в руках, а потом он словно проскальзывает сквозь пальцы.
Так все обстояло до кражи ожерелья леди Варрон. Когда же о столь знаменательном эпизоде узнали в Скотланд-Ярде, восхищение, которое Конвей испытывал к Лейтону, многократно возросло. Инспектор знал, буквально чувствовал сердцем, что именно Лейтон приложил руку к этой пропаже. А потому, покусывая свои жалкие усики, энергично взялся за дело, хотя в глубине души чувствовал, что, как и прежде, окажется в тупике.
То, насколько просто все было проделано, роднило данный случай с другими, где подозревали участие Лейтона.
Леди Варрон устроила прием для американского посла в своем лондонском доме. Она собрала у себя весьма именитую компанию. Там были представители Англии, Франции и России, включая нескольких первых красавиц Старого Света, а также дюжина американских герцогинь, избранные представители Американской колонии и, конечно же, мистер Лейтон. Пожалуй, стоит повторить, что его принимали повсюду.
Леди Варрон по этому случаю надела свое знаменитое ожерелье. Его стоимость, по слухам, составляла сорок тысяч фунтов. Танцуя с американским послом, она поскользнулась на гладком полу и упала, увлекая за собой своего партнера. Это был неприятный эпизод, и мистер Лейтон, случайно оказавшийся рядом, устремился на помощь. Когда он поднял леди Варрон на ноги, возле них уже собралась небольшая толпа.
– Ничего страшного, – уверила она Лейтона, смущенно улыбаясь. – Всего лишь неловкость с моей стороны, вот и все.
Мистер Лейтон обернулся, чтобы помочь послу, но обнаружил его уже стоящим и тяжело переводящим дух. Тогда он снова взглянул на леди Варрон.
– Вы обронили свое ожерелье, – заметил Лейтон вежливо.
– Мое ожерелье? – спросила она, проводя белой рукой по обнаженной шее. Ее лицо слегка побледнело, когда она увидела, как мистер Лейтон и другие из стоявшей рядом группы принялись осматривать пол в поисках драгоценной вещицы. Но они ничего не обнаружили. Тогда леди Варрон решила проверить свой наряд.
– Оно, скорее всего, завалилось куда-нибудь, – пробормотала она.
– А вы уверены, что оно было на вас? – осторожно спросил один из гостей.
– О да! – ответила она уверенно. – Но, возможно, я уронила его где-то в другом месте.
– Я обратил на ваше ожерелье внимание буквально за мгновение до нашего падения, – сказал посол. – Оно наверняка где-то здесь.
Однако ожерелья нигде не было, как будто оно никогда и не существовало. Все это напоминало произошедшее с браслетом уважаемой мисс Челтенхэм. Мистер Лейтон тогда вышел с ней ночью на лужайку, где она уронила браслет. Вот и все. Драгоценность так и не нашли.
В случае с леди Варрон, пожалуй, излишне было бы вдаваться в детали того, что последовало за пропажей ожерелья. Достаточно сказать, что его поиски ничего не дали и что стоявшие вокруг нее гости какое-то время смущенно и подозрительно таращились друг на друга. Однако в конце концов мистер Лейтон, который по-прежнему оставался рядом с леди Варрон, вежливо и тактично намекнул, что личный обыск ее гостей не будет лишним. Он не сказал об этом прямо, но все всё поняли.
Мистера Лейтона горячо поддержал американский посол, ярый демократ по своим убеждениям, особенно в вопросах неприкосновенности личности. Но обыск все-таки не провели, и прием продолжился. А леди Варрон перенесла потерю на удивление спокойно.
– Она молодец, – заметила одна из американских герцогинь, чей отец был торговцем мылом с капиталом в двадцать миллионов долларов. – Я закатила бы истерику, если бы лишилась ожерелья вроде этого.
Скотланд-Ярд уведомили о беде, случившейся с леди Варрон, только на следующий день.
– Лейтон присутствовал там? – сразу спросил Конвей.
– Да.
– Тогда оно у него, – заявил он категорично. – На этот раз я возьму его или хотя бы узнаю, как ожерелье попало к нему.
Но к концу месяца старший инспектор Скотланд-Ярда так никого и не взял и ничего толком не выяснил в этом деле.
Конвей перехватывал курьеров, вскрывал письма, телеграммы, допрашивал слуг, в отсутствие мистера Лейтона и его камердинера обыскал его апартаменты. Он сделал все это и многое другое из того, что крайне добросовестный представитель его профессии мог сделать, и так сгрыз свои усы, что они превратились в тонкую неровную полоску. Однако Конвей по-прежнему не имел ни ключа к разгадке тайны исчезновения ожерелья, ни важной информации – ничего.
Затем инспектор узнал о планах мистера Лейтона съездить на несколько месяцев в США.
– Чтобы взять с собой ожерелье и сбыть его! – воскликнул он, чувствуя, как от злости заныло сердце. – Если Лейтон поднимется с ним на борт судна, я возьму его! Либо это сделаю я, либо американские таможенники!
Конвей не мог поверить, что мистер Лейтон, при его уме, попытается сбыть жемчужины от ожерелья в Англии, и льстил себя надеждой, что тот еще не смог никуда их отправить, поскольку постоянно находился под тщательным наблюдением.
Вполне естественно, что, когда четыре дня спустя в море вышел направлявшийся в Бостон лайнер «Романтика», на его борту, помимо мистера Лейтона, находился и Конвей. Он знал преступника в лицо, но был на сто процентов уверен, что тот, в свою очередь, его не знает.
Однако на второй день пути Конвей лишился иллюзий на сей счет.
Решив, что стоит как бы невзначай познакомиться с Лейтоном, он стал искать такой случай. И тот не заставил себя долго ждать. Выйдя на палубу, инспектор заметил безукоризненно одетого джентльмена, который стоял в одиночестве, прислонившись к ограждению, и курил. Конвей подошел к нему ленивой походкой и тоже принялся обозревать бескрайний океан.
– Отличная погода, – заметил он спустя некоторое время.
– Да, – ответил Лейтон, с улыбкой посмотрев на него. – Мне кажется, вашим людям из Скотланд-Ярда понравилась бы такая поездка.
Конвей сумел сохранить самообладание и не выказать удивление, которое на самом деле испытал. Он постарался изобразить на лице вежливую улыбку.
– Я потратил много сил, разбираясь с делом леди Варрон, – признался инспектор. – И сейчас у меня небольшой отпуск.
– О, вы занимаетесь исчезновением ее вещицы? – вяло поинтересовался мистер Лейтон. – Неужели? Я случайно оказался одним из тех, кто был рядом, когда ожерелье пропало.
– Да, мне это известно, – угрюмо ответил Конвей.
Вскоре разговор перешел на другие темы, и Конвей нашел в лице мистера Лейтона приятного собеседника. Они еще постояли вместе, прошлись по палубе и сыграли в шаффлборд. В тот вечер Лейтона ждала партия в бридж в курительной комнате. Когда они расстались, Конвей еще несколько часов таращился на едва различимые блики в черно-зеленой воде и курил.
«Если Лейтон сделал это, – думал инспектор, – он самый умный мошенник на Земле, но если не он, то я самый большой дурак».
Отбили шестые склянки, что означало одиннадцать часов вечера. Палуба быстро опустела. Конвей поплелся, спотыкаясь, сквозь темноту в сторону курительной комнаты. Заглянув внутрь, он увидел, что Лейтон все еще там. Задержавшись у открытой двери, старший инспектор услышал его голос:
– Я буду играть до двух часов.
Конвей мгновенно принял решение и, развернувшись, направился по палубе к каюте Лейтона. Он знал, что тот не взял с собой слугу, и даже догадывался почему, поэтому без колебания достал связку ключей. Замок довольно быстро поддался, и, шагнув внутрь, Конвей притворил за собой дверь и сразу взялся за обыск.
За годы работы у старшего инспектора сложилась своя манера проведения данной процедуры. Сначала он занялся одеждой Лейтона: обхлопал и ощупал ее дюйм за дюймом, сжимал галстуки и разворачивал носовые платки, осматривал рубашки и комкал шелковые носки. Затем пришла очередь обуви, которой имелось шесть пар. Конвей подозрительно относился ботинкам, поскольку однажды нашел дюжину бриллиантов спрятанными в каблуках. Однако сейчас все подошвы не вызывали подозрений.
Затем, все еще без спешки и не выказывая ни малейших признаков разочарования, он переключил свое внимание на саквояж, чемодан и пароходный кофр, вынув наружу все их содержимое. Такие вещи, как известно, могут иметь двойное дно или потайное отделение. Но у этих не было ничего такого, в чем старший инспектор полностью удостоверился, использовав все известные в его профессии методы.
У Конвея еще хватало времени для тщательного осмотра каюты, и он незамедлительно приступил к нему. Разобрав постель, инспектор внимательно ощупал и детально обследовал матрас, простыни, покрывало, подушки и одеяло. Выдвинул три ящика из туалетного столика и заглянул за них. Он перевернул все имевшиеся английские газеты и потряс их одну за другой. Заглянул в графин для воды и простучал трубы в примыкавшей к каюте крошечной ванной комнате. Конвей заглянул под коврик и проверил, не спрятано ли что-то под ним, и, наконец, вскарабкался на стул и стал искать в стенах какую-нибудь щель, где могло быть спрятано ожерелье или жемчужины от него.
«Есть три возможности, – подумал Конвей, когда старательно вернул все в комнате на свои места. – Он мог оставить их, упаковав отдельно, в сейфе лайнера. Но вряд ли, это слишком рискованно. Возможно, они лежат в каком-нибудь сундуке в багажном отделении, что еще менее вероятно. Или он держит их при себе. И это скорее всего».
Закончив обыск, Конвей вышел из каюты, выключил фонарь и запер за собой дверь. Затем он вернулся к себе и, наполнив рот виски, сразу выплюнул его. Но этого, вероятно, было достаточно, поскольку, появившись в курительной комнате пять минут спустя, старший инспектор выглядел изрядно выпившим, качался и при дыхании распространял сильный запах алкоголя. Лейтон укоризненно посмотрел на него.
Возможно, чисто случайно Конвей запнулся о его ноги и заметил, что тот был обут в домашние туфли без каблуков. Стараясь восстановить равновесие, инспектор ухватился за Лейтона, буквально повиснув на нем.
Приняв все это за чистую монету, Лейтон извинился перед своими партнерами по бриджу и посоветовал Конвею вернуться в постель. Тот согласился при условии, что Лейтон поможет ему, и вскоре они вместе покинули курительную комнату, при этом Конвей обнимал Лейтона, как виноградная лоза дуб.
Когда они спускались с палубы, Конвей снова споткнулся и, несмотря на дружескую поддержку, не удержался на ногах. Пытаясь предотвратить падение, он схватился за ноги своего спутника и его руки скользнули по ним сверху вниз.
Доставив наконец Конвея в каюту, Лейтон, чему-то улыбаясь, отправился доигрывать партию в бридж.
«Он не взял их с собой», – подумал Конвей, оставшись в одиночестве. Теперь он был абсолютно трезв.
На следующий день ему не составило труда выяснить, что Лейтон ничего не оставлял в судовом сейфе и что его четыре сундука, находившиеся в багажном отделении, завалены сотнями других саквояжей и добраться до них не представляется возможным. Оставалось только сидеть и ждать, когда таможенники Дядюшки Сэма продемонстрируют собственные способы обыска.
Наконец наступило утро. Радист судна принял сигнал с берега и объявил, что их лайнер находится менее чем в ста милях от Бостона. Спустя некоторое время Конвей нашел Лейтона на палубе. Тот курил, прислонившись к ограждению, и смотрел в сторону суши.
А примерно через три часа пассажиры заметили моторный катер, двигавшийся в их сторону. Лейтон наблюдал за ним с ленивым интересом. Катер описал широкий круг и, пристроившись сбоку на расстоянии сотни футов, стал двигаться с лайнером параллельным курсом. Интерес Лейтона к странному попутчику резко возрос.
– Боже мой! – воскликнул он, а потом завопил: – Привет, Гарри!
– Привет, Лейтон! – крикнули ему в ответ. – Я услышал, что ты на борту, и решил встретить тебя.
Находившаяся на палубе публика отреагировала на этот диалог взрывом довольно глупых шуток. Катер между тем подошел еще ближе к «Романтике», и, когда он раскачивался на волнах рядом с ней, сидевший в нем мужчина поднялся. В руках он держал пачку газет.
– Вот американская пресса для тебя, – крикнул мужчина и бросил Лейтону газеты.
Поймав их, тот сразу отправился к себе в каюту. Вскоре он вернулся со стопкой европейских газет, которые Конвей заметил при обыске.
– Лови! – крикнул Лейтон. – Там ты найдешь что-нибудь для себя.
Мужчина в катере поймал подарок и небрежно бросил его на сиденье рядом с собой.
Тогда внезапно Конвей словно прозрел. «Ожерелье уходит», – подумал он испуганно и схватил Лейтона за одежду, чтобы привлечь его внимание, но тот только загадочно улыбнулся, глядя в блестящие глаза сотрудника Скотланд-Ярда. Между тем человек в катере крикнул: «Я встречу тебя у причала!», после чего юркое судно направилось к берегу.
После этих событий в голове у Конвея воцарился настоящий хаос, но он быстро взял себя в руки и решил спокойно все обдумать, а уже пять минут спустя ворвался в рубку радиста, чтобы отправить на сушу сообщение официальным властям. Затем, стоя у носового ограждения, Конвей стал наблюдать, как моторный катер удаляется в направлении Бостона. Он уже успел отойти от лайнера где-то на две мили, и ему оставалось примерно сорок до гавани Бостона. До того как катер вошел в нее и окончательно исчез из поля зрения Конвея, он не встретился и не сблизился ни с каким другим судном.
Через час «Романтика» пришвартовалась. Конвей первым покинул ее и сразу направился к человеку, судя по всему ожидавшему его.
– Вы обыскали моторный катер? – спросил он.
– Да, – прозвучало в ответ. – И мы чуть ли не разобрали его по частям, даже вытащили из воды. Мы также обыскали мужчину, находившегося на нем, – Гарри Чешира. Вы, скорее всего, ошиблись.
– А вы уверены, что катер не подходил ни к какому другому судну и драгоценности не переправили на него?
– Нет, он ни с кем не сближался, – прозвучало в ответ. – Я встретил его у входа в гавань и сопроводил сюда.
На какое-то мгновение на лице Конвея возникло выражение разочарования, затем оно снова оживилось. Только теперь у него возник настоящий интерес к этому делу.
– Вы знаете старшего офицера таможни, заступившего на смену? – спросил он.
– Да.
– Представьте меня ему.
Вскоре трое мужчин остановились в некотором отдалении и стали наблюдать, как пассажиры «Романтики» проходят таможенный досмотр. И когда очередь дошла до Лейтона, его пригласили в отдельное помещение. Он вошел и без малейших признаков беспокойства позволил обыскать себя. После того как процедура завершилась, Лейтон заметил стоявшего у двери Конвея.
– Вы удовлетворены? – спросил он.
– Нет! – воскликнул Конвей, красный от злости.
– Как? После того как вы дважды обыскали меня лично и один раз мою каюту?
Конвей не ответил. Он наблюдал, как четыре сундука Лейтона принесли из багажного отделения и проверили их с такой же тщательностью, с какой он обследовал каюту подозреваемого. В конце этой безрезультатной процедуры инспектор опустился на один из сундуков Лейтона и чуть ли не с восхищением посмотрел на него.
Тот на какое-то мгновение встретился с ним взглядом, улыбнулся, кивнул и с довольной миной пошел вдоль причала, беспечно болтая с Гарри Чеширом. Конвей даже не попытался проследить за ними. Теперь это не имело значения. Ничто больше не имело значения.
«Ожерелье все-таки у него, – подумал старший инспектор. – И он сбудет его так, что я не смогу найти концов».
Мыслящая Машина не посчитал эту проблему сложной, когда его познакомили с ней несколько дней спустя. Это сделал репортер Хатчинсон Хэтч, имевший хороших друзей на таможне, с которыми Конвей поделился этой историей. Журналист также узнал от них, что местное начальство не хотело иметь никакого отношения к данному случаю, настаивая на том, что сотрудник Скотланд-Ярда, скорее всего, ошибся.
Сломленный своей неудачей и уязвленный последними словами Лейтона, Конвей оплакивал свою подмоченную репутацию, и дальнейшая жизнь представлялась ему исключительно в черном свете. Казалось, он мгновенно забыл все, что умел, и потерял качества, всегда помогавшие ему в работе, включая бульдожью хватку и упорство, ранее никогда не подводившие его и заставлявшие двигаться вперед в любой, самой сложной ситуации. Единственное, чего не лишился старший инспектор, так это твердого убеждения в том, что Лейтон – преступник, за которым он так долго гонялся, но которого не смог разоблачить. В таком состоянии и нашел его Хэтч. Репортер поинтересовался у Конвея, не хочет ли тот обсудить это дело с Мыслящей Машиной. Конечно, инспектор сразу согласился: осторожничать в его ситуации не имело смысла. Тогда Хэтч взял его под руку и отвел к своему ученому другу.
Конвей долго облегчал душу и не жалел красок, описывая случившееся. И пока он говорил, ученый сидел в своем кресле, откинувшись назад и положив на подголовник свою огромную голову с соломенно-желтой шевелюрой. Взгляд его, как обычно, был устремлен к потолку. Примерно через час Мыслящая Машина знал о происшествии с леди Варрон столько же, сколько и сам Конвей, а о Лейтоне – все то, что было известно о нем любому другому человеку, кроме него самого.
– Как много жемчужин было в ожерелье? – спросил ученый.
– Сто семьдесят две, – ответил Конвей.
– Человек с моторного катера – вы называете его Гарри Чеширом – англичанин?
– Да, судя по речи, манерам и внешнему виду, – прозвучало в ответ.
Мыслящая Машина долго крутил большими пальцами, в то время как Конвей и репортер с нетерпением таращились на него. Хэтч знал из своего прежнего опыта общения с ученым, что в такие моменты в его удивительном аналитическом мозгу рождались просто фантастические идеи. Конвей же, который понятия не имел об этом, просто с любопытством наблюдал за ним. Он, подобно большинству людей его профессии, отдавал предпочтение действию и считал, что с помощью одних только размышлений ничего нельзя добиться.
– Понимаете, мистер Конвей, – начал в конце концов ученый, – вы ничего не доказали. Итоги вашего расследования однозначно не указывают, что Лейтон украл жемчужины и, следовательно, привез их с собой в Америку. Только один факт говорит в пользу вашей теории. А именно то, что он бросил пачку газет человеку на моторном катере. Этот поступок выглядит бессмысленным, если только…
– Если только жемчужины не лежали внутри пачки, – перебил его сотрудник Скотланд-Ярда.
– Или если он просто не развлекался, наблюдая за вами, будучи абсолютно невиновным, – добавил Мыслящая Машина. – Вполне возможно, что, не имея к этому делу никакого отношения, он заметил, что вы следите за ним, и просто решил выставить вас дураком. Чтобы разобраться с прямо противоположной точкой зрения по этому поводу, нам надо исходить из предположения, которое не подкреплено никакими фактами, то есть принять за данность, что ожерелье не мог украсть никто, кроме Лейтона, и что он привез жемчужины в Бостон.
Старшего инспектора Скотланд-Ярда явно заинтересовали последние рассуждения ученого.
– Это не самая лучшая логика, – продолжил Мыслящая Машина, – и все равно, если мы примем все эти допущения ради достижения нашей цели, задача упростится. Однако, если исходить из этого, можно считать доказанным, что вы недостаточно хорошо провели обыск каюты Лейтона. Например, вы заглядывали под поперечины койки? Жемчужины также могли спустить в чем-то в сливную трубу.
Конвей щелкнул пальцами от раздражения: эти два момента он упустил.
– Есть, конечно, и другие возможности, – продолжил Мыслящая Машина. – Следовательно, ваш обыск с целью найти ожерелье оказался бесполезным. Сейчас нам надо исходить из того, что, если жемчужины все-таки попали в Америку, то были спрятаны в одном из тех мест, которое вы не проверили. Очевидно, мистер Лейтон не оставил их в сундуках, которые путешествовали в багажном отделении. Поэтому давайте предположим, что он прятал их в своей каюте, а потом перекинул на моторный катер.
В таком случае жемчужины находились на нем, когда он начал удаляться от «Романтики». Но их уже не было там, когда катер вошел в порт. Однако, как известно, катер не сближался ни с каким другим судном. И жемчужины наверняка не выбросили в воду. Понятно также, что этот мужчина, Чешир, не сумел бы проглотить их в таком количестве, то есть все сто семьдесят две штуки. Тогда что мы имеем?
– Ничего, – ответил Конвей быстро. – В том-то все и дело. Поэтому мне и пришлось сдаться.
– Совсем наоборот: ответ имеется, – буркнул Мыслящая Машина угрюмо. – Следует лишь окончательно проверить все логические цепочки, и, возможно, я вскоре сообщу вам имя и адрес человека, у которого сейчас находятся жемчужины, при условии, конечно, что Лейтон привез их с собой.
Ученый внезапно поднялся и вышел в соседнюю комнату. Конвей повернулся и вопросительно посмотрел на Хэтча.
– Этот человек, случайно, не шутник? – спросил он.
– Нет, он настоящий гений, – ответил Хэтч.
– Вы имеете в виду, что я месяцами трудился как проклятый над этим делом, так ничего и не узнав о нем, а ему достаточно выйти за дверь, чтобы получить имя и адрес человека, у которого сейчас находится ожерелье? – спросил с недоумением Конвей.
– Если бы он пошел туда и сказал, что вернется с Тихим океаном в чайной чашке, то и тогда я бы поверил ему, – ответил репортер. – Это удивительный человек.
Их диалог прервал звук телефонного звонка, донесшийся из соседней комнаты, за которым последовало долгое приглушенное бормотание профессора, который с кем-то разговаривал. Прошло двадцать пять или тридцать минут, когда он снова появился в дверях. Профессор остановился и, нацарапав что-то на карточке, вручил ее Хэтчу. Репортер прочитал вслух: «Генри Ч. Х. Мандерлинг, Сайчаут, Массачусетс».
– Вот имя и адрес человека, у которого, вероятно, находятся сейчас жемчужины, – будничным тоном проговорил Мыслящая Машина. – Мистер Хэтч, вы поедете с мистером Конвеем. Дайте ему осмотреться на месте, и пусть действует по собственному усмотрению. Вы должны найти дом этого человека. Я не думаю, что будет трудно обнаружить украденные драгоценности, поскольку никто вас там не ожидает. Жемчужины будут храниться россыпью, а не в виде ожерелья, возможно, в мешочках из промасленной ткани. Постарайтесь арестовать и хозяина дома, и Лейтона. Позвоните детективу Мэллори, когда они будут в ваших руках, и привезите их сюда.
– Но… но… – пробормотал Конвей.
– Идемте, – сказал Хэтч, и инспектор последовал за ним.
Маленький сонный старинный городок Сайчаут протянулся на две-три мили вдоль побережья залива Массачусетс. Он располагался на каменистом берегу, который представлял собой череду утесов и низин. Город основали лет двести-триста назад, и у человека, впервые попавшего сюда, сразу создавалось впечатление, что с тех пор здесь ничего не изменилось. Дом Генри Ч. Х. Мандерлинга находился на вершине одного из таких утесов, и он обитал в нем в одиночестве уже два или три месяца, с тех пор как весной перебрался сюда вместе с другим обитателями Бостона, предпочитавшими проводить лето в тишине и покое. Его жилище представляло собой маленькую лачугу, куда залетал соленый бриз. К лачуге примыкал крошечный сарай.
Хатчинсон Хэтч и старший инспектор Скотланд-Ярда без труда нашли ее и без колебания вошли внутрь – простенький дверной замок не стал помехой. В лачуге не оказалось никого, кто попытался бы их остановить или воспрепятствовать обыску. И менее чем через полчаса умелые руки англичанина извлекли на свет божий не менее двух десятков мешочков из промасленной ткани, размером не больше его мизинца. Инспектор распорол один из них – и шесть жемчужин упали ему на руку.
– Они от ожерелья леди Варрон! – воскликнул он радостно и сунул находку в карман.
– Т-ш-ш! – внезапно предостерег его Хэтч.
Они услышали шаги и голоса. Разговаривали два человека, затем один из них вставил ключ в замок. Пригнувшись, Хэтч и инспектор метнулись в тень. Спустя мгновение дверь открылась, и в лачугу вошли двое мужчин. И тогда, решив, что настал подходящий момент, Конвей шагнул вперед и встал перед ними.
– Вы арестованы, Лейтон, – сказал он спокойно.
Из-за широкой спины старшего инспектора Скотланд-Ярда Хэтч не видел, что произошло дальше, но услышал выстрел. Пуля просвистела рядом с головой репортера. В этот момент Конвей подался вперед, и Хэтч увидел, как он нанес кому-то удар. Один из мужчин упал. Последовал второй выстрел. Конвей покачнулся немного и сделал еще шаг вперед. Хэтч услышал шум, возню и звук упавшего на пол револьвера. Затем хлопнула входная дверь.
– Свяжите этого парня! – донесся до него голос Конвея.
Хэтч кинулся к двери вслед за инспектором и успел заметить, как тот бегом скрылся в темноте. Репортер вернулся в лачугу. На полу без сознания лежал мужчина. Это был Гарри Чешир Мандерлинг. Хэтч связал ему руки и ноги и снова выскочил наружу.
Лейтон бежал вниз с утеса к стоявшему у берега моторному катеру. Конвей несся следом за ним. Их разделяло примерно пятьдесят ярдов, когда Лейтон перевалился через борт. Прозвучал еще один выстрел.
– Не в этот раз, мистер Конвей! – разнесся над водой голос Лейтона. Катер сорвался с места и начал набирать скорость.
Инспектор с минуту смотрел ему вслед, затем повернулся к Хэтчу. Репортер увидел, что Конвей очень бледен.
– Вы связали сообщника? – спросил он.
– Да, – ответил Хэтч. – Вы ранены.
– Похоже, – ответил инспектор. – Он попал мне в левую руку. Не думал, что Лейтон носит оружие. Слава богу, он успел выстрелить только дважды.
Закончив перевязывать рану Конвея, которая оказалась ерундовой, Мыслящая Машина повернулся к своим посетителям, среди которых были Гарри Чешир Мандерлинг, а также детектив Мэллори, которому доставили своего пленника прибывшие в Бостон Хэтч и Конвей. Лейтона уже объявили в розыск.
Конвея не сильно заботила его рана, однако он сгорал от любопытства, и ему не терпелось узнать, как Мыслящая Машина понял, где находились жемчужины.
– Это оказалось до смешного просто, – начал ученый свое объяснение. – Сначала требовалось понять, как можно было доставить сто семьдесят две жемчужины с суденышка, находившегося в сорока милях от берега, в безопасное место. Моторный катер не встретил ни одно судно, и поэтому никто другой не смог бы переправить их на сушу. О дрессированных рыбах, которые сумели бы это сделать, я не слышал. Итак, каким еще относительно безопасным способом жемчужины смогли бы достигнуть берега? – спросил он и обвел взглядом своих слушателей.
Все по очереди покачали головой. Только Чешир продолжал сидеть неподвижно.
– Есть только два возможных ответа, – сказал ученый после небольшой паузы. – Субмарина, что выглядит невероятно, или птицы, домашние голуби.
– Точно! – воскликнул Конвей и уставился на Мандерлинга. – Я ведь заметил множество этих птиц там, в Сайчауте.
– Жемчужины находились на корабле, как вы и подозревали, – продолжил ученый, – они были сняты с ожерелья и, вероятно, положены в длинный мешочек из промасленной ткани. В нем их могли опустить в сливную трубу, о которой я уже упоминал. Их перекинули на катер завернутыми в газеты. А в двух милях от «Романтики» мешочки стали привязывать к лапкам голубей, после чего птиц по одной отпускали. Вы, мистер Конвей, могли четко видеть катер с такого расстояния, но только не птиц, поднимавшихся с него. Они вернулись к себе домой, к жилищу мистера Мандерлинга в Сайчауте. Домашних голубей обычно держат в автоматически закрывающихся клетках, и, попав туда, они уже не могут сами выбраться наружу. Затем Лейтон, а также присутствующий здесь мистер Мандерлинг, спокойно сняли с них жемчужины.
Конечно, с такой подсказкой, как домашние голуби, мы уже могли куда-то двигаться, – продолжил Мыслящая Машина после небольшой паузы. – Сегодня хватает разнообразных сообществ, объединяющих любителей и профессионалов в этой области. И, вполне возможно, кто-то их них мог знать англичанина, владеющего двадцатью или пятьюдесятью голубями и проживающего около Бостона. И такой человек нашелся. Он и подсказал мне имя Генри Ч. Х. Мандерлинга. Гарри – это искаженное имя Генри. А Генри Ч.? Генри Чешир или Гарри Чешир – это имя, которое мистер Мандерлинг назвал, когда его обыскивали в порту.
– Но можете ли вы объяснить, как мистер Лейтон сумел заполучить ожерелье? – взволнованно спросил Конвей.
– Точно так же, как он заполучил все прочие вещи, – ответил Мыслящая Машина. – То есть благодаря своей дерзости и уму. Можно предположить, что у Лейтона имелся прочный резиновый шнур, закрепленный на высоте плеча, скажем, с внутренней стороны рукава пиджака и с чем-то вроде крюка на конце. Возможно, он был натянут и прикреплен к обшлагу рукава. Имейте в виду: этот человек всегда ждал своего шанса и был готов использовать его. Конечно, Лейтон не мог спланировать то, что в конечном счете произошло. Вероятно, он заметил, что ожерелье упало с шеи леди Варрон, когда наклонился, чтобы помочь ей. В возникшем хаосе ему удалось зацепить украшение своим крючком, и оно мгновенно исчезло в его рукаве, так что Лейтон вполне мог позволить, чтобы кто-то обыскал его карманы, как он и сам предлагал.
– Этот трюк профессиональные шулеры используют при карточной игре, – заметил детектив Мэллори.
– Ага, значит, он не новый? – спросил Мыслящая Машина. – В любом случае, вернувшись с бала, Лейтон сразу спрятал ожерелье, как поступал со всеми другими украденными драгоценностями. И еще до того, как вы узнали об этой краже, отправил подробные инструкции присутствующему здесь мистеру Мандерлингу. Вы же стали перехватывать его переписку, только когда узнали о краже. Мистер Лейтон, возможно, планировал еще какие-нибудь делишки с мистером Мандерлингом в другой части мира, где за ним не наблюдали так пристально. Одно могу сказать: он всегда очень тщательно планировал свои действия из опасения попасться. Однако это все же произошло.
Через полчаса Конвей пожал руку Мыслящей Машине, сердечно поблагодарил его и направился к выходу.
– Я уже готов был сдаться, – признался он, остановившись в дверях.
– Понимаете, – заметил Мыслящая Машина, – люди вашей профессии слишком мало используют свой интеллект. Запомните, что дважды два всегда четыре. Всегда!
Лейтона так и не поймали. Что же касается Мандерлинга, то он стал образцовым заключенным.