Войны начинаются в кабинетах, а не с захвата мостов и взрывов, «разорвавших на рассвете тишину».

Александрия

29 августа 1886 года

Великий князь Александр Михайлович (Сандро)

Итак, наступило первое мая 1886 года. Небольшая эскадра в составе крейсера «Дмитрий Донской» и грузопассажирского парохода «Посейдон» наконец-то отправилась в дальний поход. Как только военная гавань Кронштадта осталась далеко позади, большинство офицеров разошлись по своим местам, тем паче что и погода, кою трудно было назвать весенней, не способствовала нахождению на палубе. Девять градусов выше нуля посреди Финского залива, когда то и дело под форштевень крейсера попадали и разлетались на куски отдельные льдины, отнюдь не добавляли комфорта. А далее жизнь пошла строго в соответствии с Морским уставом, утвержденным государем императором менее года назад.

Что касается крейсера, то каждое утро ровно в пять часов утра сон всего экипажа безжалостно прерывался сперва ударами рынды, а затем и затейливыми руладами, издаваемыми боцманскими дудками, и сопровождающими их ритмичными словосочетаниями, в которых дефекты рифм с избытком компенсировались громкостью и экспрессией. Если господа офицеры, кои не несли вахту, могли задраить поплотнее иллюминаторы и вновь прилечь, то матросы быстро умывались, молились и приступали к завтраку, после которого начиналась большая уборка корабля. Но на «Дмитрии Донском» было несколько отличий от большинства боевых кораблей Российского императорского флота. Во-первых, пресной воды хватало не только для питья и приготовления пищи, а во-вторых, на его борту была особая команда, которая не входила в списочный состав экипажа. Речь шла о двух взводах морских пехотинцев, один из которых постоянно находился на крейсере. И вопреки пословице о том, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, они жили и действовали именно по своему уставу и правилам. К удивлению офицеров «Дмитрия Донского», в этих взводах абсолютно не было нижних чинов как таковых. Все бойцы имели статус вольноопределяющихся, практически у каждого были Знаки отличия военного ордена, а у некоторых несколько степеней сего «солдатского Георгия».

И командовали этими взводами два штабс-капитана по адмиралтейству с весьма редкими для России фамилиями – Иванов и Шлиппенбах. Оба этих офицера явно успели не просто нюхнуть пороха, а надышаться им по полной. Доказательством сего факта была «клюква» на поперечнике рукоятки дуги кортиков и орден Святого Георгия четвертой степени на их мундирах. О причине столь необычного комплектования морских пехотинцев был заранее предупрежден командир крейсера капитан первого ранга Диков. После плавания на базе каждого взвода должны были развернуть батальон, и каждый вольноопределяющийся получал чин прапорщика по адмиралтейству. Здесь мы с моим папа, откровенно говоря, сплагиатничали и использовали опыт Рейхсвера, когда проигравшая в Первой мировой войне Германия после Версальского мира вынуждена была пойти на хитрости, дабы сохранить элиту офицерского состава и подготовить костяк будущей победоносной армии. И вот эти морпехи первое время сильно раздражали как отдельных бузотеров из числа нижних чинов экипажа, так и некоторых самодуров, начиная от боцмана и заканчивая отдельными «благородиями», особо кичившимися своими дворянскими корнями.

Сие обстоятельство я со своим августейшим учеником предвидели заранее, а посему состоялся обстоятельный разговор, на котором присутствовали оба штабс-капитана и каперанг Диков. Государь простым и доходчивым языком обозначил статус сего подразделения на корабле и особо подчеркнул, что право карать и миловать, сиречь осуществлять дисциплинарную практику, бойцов водоплавающей пехоты имеют исключительно их командиры. И он будет весьма расстроен, если до него дойдет информация о любых попытках рукоприкладства со стороны как кондукторов, так и офицеров. «А что касаемо простых матросиков,– добавил папа, обращаясь к штабс-капитанам, – то в случае возникновения конфликтов прошу предупредить ваших орлов о необходимости контролировать свои действия и по возможности обойтись без излишнего членовредительства». И подведением черты сего совещания стало вручение присутствующим офицерам распечатанной временной инструкции касательно размещения и несения службы морской пехоты на кораблях Российского императорского флота.

Конечно, отдельные эксцессы случались. Ну раздражало матросов «Дмитрия Донского» то обстоятельство, что эти новоявленные морпехи не принимают никакого участия ни в малой, ни в большой приборке корабля, а вместо этого занимаются всяческими кулачными забавами и прочими непонятными, но порою похожими на цирковые выкрутасами. А тот факт, что, когда дважды в день начинался ритуал раздачи «винной порции», эти «земноводные» не принимали в нем участия, рождал обоснованные сомнения в их здоровье или порядочности. Масло в огонь неприязни и толика перца в сплетни добавились после первого же небольшого шторма, когда пять или шесть морпехов, а точнее их желудки, весьма бурно прореагировали на качку. Но слишком много времени уделять наблюдению за процессом боевого слаживания я не мог по объективной причине: в сутках никак не более двадцати четырех часов, а меня и так загружали по полной программе.

Помимо ставшей для меня родным домом башни главного калибра крейсера, приходилось заступать на вахту и чаще всего попадающую под классификацию «собачья». Кроме этого, я, как и еще несколько офицеров «Дмитрия Донского», принимал активное участие в океанографических исследованиях, для чего периодически приходилось перебираться на борт «Посейдона». Впрочем, никто из командования крейсера не возражал против таких вояжей, ибо все понимали военно-прикладное значение подобных исследований. Тем паче что пример Степана Осиповича Макарова, коий сумел подтвердить легенду о существовании в Босфорском проливе, соединяющем Черное море с Мраморным, второго, подводного течения, помнили на флоте все. Сие открытие было, безусловно, полезно, особенно с учетом развития подводных лодок и их возможного участия в гипотетической войне с Турцией.

Понятно, что уже в первый же день пребывания на «Посейдоне» я познакомился и подружился с будущим князем Монако Альбертом, ибо как говаривал один потомственный моряк: совместный труд для моей пользы, он объединяет. Но в нашем случае польза была совместная. Разница в возрасте не мешала, труднее всего пришлось с обоюдным титулованием. После второй попытки обменяться следующими словосочетаниями: «Ваша светлость принц Альберт Оноре Шарль Гримальди» и «Ваше императорское высочество великий князь Александр Михайлович» мы одновременно выругались, а потом дружно рассмеялись. После чего договорились перейти на «ты» и обращаться по именам и закрепили сие соглашение тем, что выпили на брудершафт.

Такой интерес маститого исследователя морей и океанов, коим по праву считался Альберт Гримальди, к моей скромной персоне, объяснялся просто: кто-то проговорился, что именно я предложил простой и эффективный метод определения момента достижения грузом дна при измерении глубины. А кроме того, он был в восторге от осмотра подводных аппаратов, находящихся на борту «Посейдона», и постарался заручиться моим согласием на совместные погружения по прибытии в Средиземное море. Пришлось согласиться, тем паче что это было согласовано с папа. И более того, я намекнул, что было бы неплохо повторить достижения Шлимана, но не на суше, а на морском дне.

Все шло гладко, вплоть до прибытия в Ревель, но размеренный ритм нашего похода в первый раз был нарушен во время перехода до Стокгольма. Примерно на полдороги мы догнали английский броненосный крейсер «Нельсон», коий тоже направлялся в королевство Швеция, на троне которого сидел Вильгельм I из династии Бернадотов. При виде «Дмитрия Донского» трубы британца задымили более активно, лимонники явно попытались продемонстрировать преимущество их судостроения и оставить нас за кормой. Чего там греха таить, в прошлом это не раз удавалось, но сегодня островитян ожидало полное фиаско. Отсутствие тарана и новые паровые машины нашего крейсера не оставили им ни малейшего шанса, кстати, и «Посейдон» оказался отменным ходоком и не отстал от «Дмитрия Донского». Оба наших корабля первыми зашли в порт столицы шведского королевства.

На следующий день командир нашего крейсера с группой офицеров, в составе которой были мичман Романов и бывший лейтенант французского флота Альберт Гримальди, были приглашены на прием в королевский дворец. Учитывая недвусмысленные указания государя императора, нас сопровождали два отделения морских пехотинцев. И на обратном пути в порт нам пришлось стать свидетелями, а частично и участниками сухопутной баталии. Как известно, британцы не любят проигрывать, а посему с благословения своего командира стая из двух десятков Jackov (прозвище британских моряков) подкараулили дюжину наших матросиков и попытались устроить показательное избиение. Несмотря на неравенство сил, наши не сдавались и отчаянно дрались, и тогда в руках британцев появились ножи. Каюсь, я не сдержался и закричал: «Наших бьют!»

Морпехи среагировали просто молниеносно. Одно отделение осталось возле нас и весьма деликатно, но от этого не менее эффективно пресекли мою попытку вмешаться. А вот вторая их половина бросились в бой. Как по волшебству у некоторых в руках материализовались нагайки, а остальные весьма профессионально использовали прочные буковые палочки, соединенные цепочкой. Блин, это же нунчаки. Помнится, что мой ученик рассказывал, что еще до попадания в Афганистан серьезно увлекался карате, но невзирая на то, что это «путь пустой руки», недурственно освоил и эту разновидность холодного оружия. Взяв лимонников в клещи, морпехи под вдохновенное русское «ура», разбавленное и толикой мата, преступили к разгрому супостатов. Все шло достаточно гуманно, я даже бы сказал – политкорректно. Британцы либо совершенно добровольно падали на землю, полагаясь на старое правило: «лежачего не бьют», а менее вменяемым субъектам помогали упасть, нанося в основном умеренно средние телесные повреждения. Но внезапно прогремел выстрел, и рукав бушлата одного из наших матросов обагрился кровью. Вот именно тогда морские пехотинцы разозлились по-настоящему и перестали стесняться в выборе приемов. Через несколько минут в стоячем положении остались только наши бойцы, стонущие тушки детей Джона Булля явно нуждались в помощи санитаров, а выстреливший из револьвера английский боцман был уложен на обе лопатки после перелома то ли рук, то ли ног, то ли и того и другого.

Сей прискорбный для британской стороны инцидент стал предметом рассмотрения собранной комиссии, в состав коей вошли командиры обоих крейсеров, а также равное количество офицеров при участии представителей шведской стороны. Но ее заседание носило формальный характер, ибо на следующий день во всех местных газетах появились фотографии, которые весьма кстати сделали новоиспеченный мичман Романов и отставной лейтенант Гримальди, используя приобретенные ими в Санкт-Петербурге усовершенствованные ручные стереокамеры конструкции Дмитрия Петровича Езучевского, кои обладали моментальными затворами и шестью двойными кассетами. Конечно, это не цифровые фотоаппараты из времен грядущего, но несколько снимков получились приемлемого качества. На них были четко видны ножи в руках британских моряков, взявших в кольцо русских матросов, уступающих им числом и абсолютно безоружных. Таким образом, российская и шведская стороны вынесли единодушный вердикт о виновности британцев, но в качестве жеста доброй воли капитан первого ранга Диков счел возможным не настаивать на аресте, суде и уголовном наказании английского боцмана, открывшего стрельбу из револьвера. Причиной столь гуманного поступка стало заключение о его дальнейшей профессиональной пригодности, которое сделал не судовой врач крейсера «Дмитрий Донской», а штабс-капитан Иванов, который обучал своих морпехов. Николай Васильевич высказался очень кратко: если повезет, то жить будет, но полным инвалидом.

Понятно, что после сего события и полученной из Москвы императорской телеграммы, был несколько изменен маршрут нашего похода и исключено посещение Портсмута и Бреста, а наш отряд усилен бронепалубным корветом «Рында», прибывшим в порт Стокгольма на день раньше нас.

Пребывание в Киле запомнилось высочайшим посещением нашего крейсера кайзером Германской империи Вильгельмом II. Мой немецкий кузен, считающий себя компетентным специалистом во всех сферах человеческой деятельности, а в военной в особенности, после знакомства с крейсером и его командой пригласил офицеров, включая и Альберта Гримальди, на ужин в Кильский замок. Как и следовало ожидать, причиной сего банкета были не только требования этикета, но и политика. Это выяснилось при нашей короткой беседе в формате тет-а-тет, состоявшейся во время своеобразного перекура. Помимо обычных светских тем, среди коих было и высказанное желание приобрести для себя подводную буксируемую капсулу, Вильгельм Фридрихович тривиально хотел присмотреться ко мне поближе. Сие желание было понятно, мы оба молодые люди, и хотя я не числюсь цесаревичем, но все может быть. Судьба монархов весьма непредсказуема во все времена и во всех странах, и Россия не исключение. Кто знает, что будет завтра? Может, апоплексический удар тяжелым тупым предметом в висок или геморроидальные колики, усугубленные шарфом, затянутым на горле, или вариант короля Лира.

Общение продолжалось не более десяти минут, ибо долг хозяина не мог позволить кайзеру Германии дольше игнорировать присутствие и других гостей, тем более что среди них был еще один наследник престола, но смею надеяться, что мой немецкий кузен остался вполне удовлетворенным нашим более тесным знакомством.

Далее поход продолжался без особых событий и представлял собой рутинную и постоянную работу по схеме: башня – вахты – «Посейдон» – океанография и далее по кругу. Немного добавили адреналина шторм в Бискайском заливе и вынужденная стоянка в порту Виго. Да, именно в той бухте, где капитан Немо потихоньку потрошил затонувшие галеоны с золотом. Что ни говори, а Жюль Верн по-настоящему великий писатель, и его роман я прочитал дважды. В первый раз это было в веке двадцатом, а вторично я это сделал уже веком ранее. Воспоминания об этой книге, да и о нескольких ее экранизациях, вызвали у меня острое желание совершить подводную экскурсию по акватории сей бухты. Но здравый смысл и понимание того, что пребывание в порту десятков кораблей не добавило прозрачности воде, заставили меня отказаться от этой блажи.

Но подводную экскурсию мы с Альбертом все же совершили и тем самым обессмертили наши имена. Это произошло уже после прибытия в Александрию, когда с борта «Посейдона» были сгружены на воду и подготовлены к плаванию два буксирных катера и подводная капсула. Цель нашего путешествия находилась в заливе Абу-Кир примерно в шести километрах от берега на глубине всего лишь десяти метров. Речь шла о легендарном городе Гераклион, о котором писал сам Геродот, и я действительно почувствовал себя капитаном Немо, демонстрируя своему другу затонувший город. Естественно, что фотокамеры были под рукой, и через несколько дней по всему миру пронеслась весть о великом открытии, сравнимом, пожалуй, лишь с раскопками Шлимана. На протяжении нескольких недель на первых полосах большинства газет мира печатались репортажи и фотографии, посвященные Гераклиону. Но недаром говорят, что не стоит дразнить богинь судьбы, ибо мойры зачастую весьма мстительны. Многократно упоминаемые фразы о том, «что имена двух сиятельных особ: Алексея Романова и Альберта Гримальди, получили бессмертие и навечно запечатлены на скрижалях истории», едва не стали пророческими, во всяком случае по отношению ко мне.

На крейсере «Дмитрий Донской» был объявлен угольный аврал, сиречь погрузка топлива для машин, коих было целых две. И догадайтесь, кого из офицеров назначили руководить сим малоприятным процессом? Естественно, самого молодого мичмана Алексея Романова. Помимо того, что сия работа была не только пыльная, но и очень даже грязная, она очень часто заканчивалась травмированием или гибелью матросов, таскающих мешки с углем. И ответственность за недопущение столь печальных событий возлагалась на офицера, контролирующего сей процесс. Безусловно, нам неоднократно рассказывали об этом еще в Морском корпусе, да и немало авторов посвятили сему эпизоду страницы в романах и повестях, и я считал себя вполне готовым к выполнению сего задания. Вот только впервые я был вахтенным мичманом и руководил погрузкой от начала и до конца. Конечно, присмотр со стороны старших офицеров был, но так, вполглаза. У меня уже установилась репутация человека дотошного и требовательного.

Мы грузились великолепным кардифом со склада, принадлежавшего английской торговой компании. А через час после окончания погрузки, когда угольные ямы были заполнены на три четверти (вполне достаточно для следующего перехода), мы отошли от Александрии и взяли курс на Порт-Саид. Следующей точкой нашей экспедиции должен был стать Суэц, где я обязан был посетить нашу военно-морскую базу и форты местной крепости.

В двенадцати милях от Александрии в недрах «Дмитрия Донского» раздался взрыв! Корабль аж подпрыгнул на волнах, многие, в том числе и я, попадали со своих мест, кто-то свалился в воду. Взорвался один из котлов, погибло двое матросов. А еще двое получили ожоги паром. Очень быстро в котельной стало невозможно дышать. Будучи вахтенным мичманом (до конца вахты мне оставалось полсклянки), я возглавил аварийную команду, надо было спуститься вниз, чтобы оценить повреждения и узнать, нет ли течи. Осколком котла пробило борт, но это было выше ватерлинии, а наш крейсер не нес всего боезапаса, да и угольные ямы не были заполнены доверху. Это и спасло корабль. После остановки удалось предотвратить и разгорание пожара, и быстро залатать пробоину, и даже закупорить несколько мелких отверстий, из которых начинала поступать забортная вода.

Очень медленно и осторожно «Дмитрий Донской» вернулся в Александрию. При ревизии угля были обнаружены еще четыре подозрительных куска, по запаху сильно отличающихся от углерода. Это были куски динамита. Это было оценено как покушение на корабль Российского императорского флота и на члена семьи Романовых. За мужество при спасении корабля мне присвоили вне очереди звание лейтенанта и отозвали в Москву, в распоряжение Главного Морского штаба.