Я уже люблю в вас вашу красоту, но я начинаю только любить в вас то, что вечно и всегда драгоценно, – ваше сердце, вашу душу. Красоту можно узнать и полюбить в час и разлюбить так же скоро, но душу надо узнать.
Санкт-Петербург. Морской кадетский корпус
1 февраля 1884 года
Великий князь Александр Михайлович (Сандро)
Наконец-то я дома, и можно немного посидеть в одиночестве и обдумать одну очень важную мысль. Сняв на входе шинель и кинув ее на протянутые руки лакея, направился в свои апартаменты. Слава богу, что мои лучшие друзья Крылов и Менделеев, после общего посещения Манежа и опустошения по несколькупачек патронов на каждого, взяли курс к своим симпатиям. Ибо сегодня побыть в роли мишени пришлось и мне, грешному. Нет, никто и не думал стрелять в великого князя, но приятельские подколки сыпались на меня в темпе огня митральезы. Предупредив горничную о том, что подавать на стол можно будет через час, я, заперев дверь, плюхнулся в кресло возле камина. Очень кстати оказалась под рукой гитара, и я принялся меланхолически перебирать ее струны. Как вдруг непроизвольно, бессвязные аккорды сплелись в мелодию, а язык озвучил перифраз строчки известной в будущем песни: «Сандро наш, кажется, влюбился, шептались фрейлины в саду…»
ПРИЕХАЛИ, ваш покорный слуга втюрился, что называется, по уши. И самое удивительное, что это чувство покорило одновременно и мое юное тело, и его старческую душу.
Но изложим события в их хронологическом порядке. Кто же мог знать, что тривиальные уроки светского пения, кои входили в число обязательных дисциплин для гардемаринов, приведут к столь значительным последствиям. Поприсутствовав несколько раз на сих мероприятиях, я осознал две вещи: во-первых, этот стон у них песней зовется, а во-вторых – что за репертуар у них? Надо что-нибудь массовое петь, современное. Еще в детстве образца сороковых годов ХХ века моя маменька с маниакальным упорством занималась издевательством надо мной, что официально именовалось обучением игры на пианино. А уже в более зрелом возрасте, сопровождая студентов в выездах на картошку, я пристрастился к гитаре. Да и сам Сандро, как и все Романовы, умел пользоваться не только белым и огнестрельным оружием, но и музыкальными инструментами. Посему мне пришлось выбирать между двумя возможными вариантами действий: продолжать терпеть зверства педагогов или пойти по проторенной дорожке классических попаданцев и заняться прогрессорством в сфере песенного репертуара, сиречь плагиаторством.
Пришлось напрячь модифицированные серые клеточки мозга и заполнить несколько тетрадок аккуратным каллиграфическим почерком текстами шлягеров, прозвучавшими с кино- и телеэкранов. Среди ограбленных, для начала, оказались Юрий Ряшенцев, Владимир Высоцкий и Эдуард Успенский. Естественно, что и Крылов и Менделеев были вовлечены в сей заговор, и после нескольких репетиций у меня во дворце мы подготовились к бою. Кстати, я решил убить сразу двух зайцев и одновременно с песнями из будущего ознакомил своих друзей с современной для себя орфографией. Нужно отметить, что после некоторого недоумения они прониклись идеей реформы алфавита.
И вот во вторник, на уроке музыки, который следовал после строевой подготовки, когда уставшие гардемарины блаженно вытянули натруженные ноги под партами и мечтали лишь о тишине и покое, господин Петров весьма опрометчиво предложил обучающимся исполнить любую светскую песню по их выбору. К его удивлению, желающих оказалось сразу трое. Я занял позицию за клавишами рояля, а мои друзья разместились по флангам оного. Первые же звуки несколько непривычной для слуха присутствующих музыки заставили всех встрепенуться, а маэстро Петров просто застыл, внимая и непроизвольно отбивая рукой такт по столу. После того, как в первый раз прозвучал припев, все начали подпевать, вначале про себя, а затем все громче и громче. К концу исполнения слова «Не вешать нос, гардемарины! Дурна ли жизнь, иль хороша. Едины парус и душа, едины парус и душа, судьба и Родина едины!» сотрясали стены и потолок залы. Отменная акустика и хор из несколько десятков молодых мужских голосов привели к тому, что эту песню услышали на нескольких этажах здания корпуса. И стоило ей лишь прерваться, как в аудиторию вошел начальник Морского корпуса контр-адмирал Епанчин, который уже несколько минут стоял за дверью. В одно мгновение все гардемарины вскочили и вытянулись в струнку.
– Вольно, господа гардемарины, – произнес Епанчин, – присаживайтесь. – И задал вопрос преподавателю музыки и пения: – А скажите мне, уважаемый Виктор Владиславович, что это за песню пели ваши ученики? Признаюсь, она мне очень понравилась, но слышу ее впервые.
– Я так же в неведенье, ваше превосходительство, – ответствовал почтенный маэстро. – Возможно, следует переадресовать сей вопрос гардемаринам Крылову, Менделееву и Романову, ибо именно они ее исполнили.
– А, это наши неразлучные три мушкетера, – с улыбкой произнес контр-адмирал, давая знать, что отлично осведомлен обо всем, что происходит во вверенном ему корпусе. – Тогда, господа менестрели, может, порадуете старика еще какой-нибудь новинкой?
Мы переглянулись и почти хором выпалили:
– Охотно, ваше превосходительство, какую желаете услышать: героическую или шуточную. Правда обе о пиратах, но для героической потребуется гитара.
– Изволили читать роман Роберта Стивенсона? – поинтересовался Епанчин.
– Так точно, ваше превосходительство, – ответил я, – практиковались в знании английского языка.
А Менделеев и Крылов подтвердили сие кивками.
– Отлично, господа. Тогда спойте, пожалуйста, шуточную.
И мы под мой аккомпанемент исполнили песню «Провожала на разбой бабушка пирата». Контр-адмирал был явно доволен, более того, его превосходительство изволило весело смеяться. Но затем он окинул нас таким заинтересованным взглядом, что невольно возникло подозрение о наличии у начальника Морского корпуса планов на нашу троицу. А еще через минуту подозрение трансформировалось в уверенность.
– Скажите, Виктор Владиславович, – Епанчин обратился к Петрову, – вы не будете возражать, если я воспользуюсь своим положением и заберу этих троих гардемаринов к себе в кабинет, дабы обсудить один важный вопрос?
Естественно, что согласие было получено, а необходимые условности соблюдены. Еще через несколько минут мы сидели в адмиральском кабинете напротив его превосходительства.
– Господа, вы не могли бы открыть некоторые подробности о песне про гардемаринов, – после небольшой паузы начал разговор начальник корпуса. – Кто автор слов и кто написал музыку.
Отвечать пришлось мне, тем паче что сия ситуация была вполне предсказуема.
– Видите ли, ваше превосходительство…
Но Епанчин жестом меня остановил и произнес:
– Господа, наша беседа носит неофициальный характер, а посему обращайтесь ко мне по имени-отчеству.
– Видите ли, Алексей Павлович, – продолжил я, – текст этой песни попал в мои руки совершенно случайно. В библиотеке отца нашлась тетрадка с историей о жизни и подвигах трех гардемаринов из навигацкой школы времен императрицы Елизаветы Петровны. Возможно, неизвестный мне автор планировал написать некую пьесу, ибо помимо краткого жизнеописания этих юношей, там были еще стихи, кои легко переложить на музыку. Именно это я и попытался сделать в силу своих способностей, а результат вам известен.
По всему было видно, что у контр-адмирала проявился отнюдь не праздный интерес к нашему творчеству, ибо тон становился все более заинтересованным, а вопросы все более конкретными.
– А сколько еще может получиться песен? – продолжил выяснять начальник морского корпуса.
– Ровно восемь, Алексей Павлович, – лаконично ответил я. – Но для исполнения некоторых из них одного рояля мало, потребуется небольшой оркестр: скрипки, труба и барабан из ослиной шкуры, а также чей-нибудь череп для лучшего антуража…
– Ну, это не трудно организовать, – задумчиво произнес Епанчин, но затем встряхнулся и счел необходимым дать некоторые объяснения столь повышенного интереса. – Понимаете, господа, мне по роду своей деятельности приходится периодически встречаться на приемах с начальницей Смольного института Ольгой Александровной Томиловой. Так вот, эта достойная дама наслышана об успехах гардемаринов Морского корпуса в музыке, пении и поэзии… – на этом слове он значительно посмотрел на меня, – и предложила организовать небольшое театрализованное представление, в котором женские роли могли бы исполнить ее воспитанницы.
Теперь все стало на свои места. Среди смолянок было много девушек из старинных и славных фамилий, но, увы, далеко не все могли рассчитывать на достойное место при дворе после окончания института. Оставалась возможность замужества, но похвастаться большим приданым могли единицы. А с другой стороны, хотя в Морском корпусе в основном учились выходцы из дворянских семей и жалованье флотского офицера было выше, чем у их сухопутных собратьев, рассчитывать на принцесс или герцогинь также не приходилось. Нечто подобное было и в двадцатом веке, когда на совместные вечера собирались курсанты военных училищ и студентки педагогических или медицинских институтов. Куда бы ни попал советский лейтенант, найти вакансию для учительницы или врача было значительно проще, чем архитектору или выпускнице консерватории.
Просьба начальника – это разновидность приказа, а кроме того, опыт участия в капустниках и КВН у меня был. По реакции своих друзей я понял, что они согласны, осталось лишь соблюсти формальности и так сформулировать свой положительный ответ, чтобы, с одной стороны, не рассердить его превосходительство, а с другой – сформировать у него чувство некой обязанности за предстоящий титанический творческий труд.
Через неделю мы принесли контр-адмиралу обещанный сценарий небольшой пьесы или, если угодно, набора сцен, а еще по истечению трех дней мы были вызваны к его превосходительству. В его кабинете присутствовала дама, на платье которой сверкал малый крест ордена Святой Великомученицы Екатерины, второго по значимости в иерархии наград Российской империи, а на плече шифр с вензелем моей маменьки. Перед ней лежала тетрадка с плодами наших трудов, и, судя по ее доброй улыбке, они явно получили положительную оценку. Она внимательно смотрела на нас, сильно прищуриваясь, как это обычно делают люди с плохим зрением.
– Так это и есть ваши пииты, Алексей Павлович, – поинтересовалась она у Епанчина и, получив утвердительный ответ, продолжила: – Весьма отрадно, что сии юноши имеют склонность не только к морским наукам, но и к искусству, а посему вам и придется сыграть этих трех гардемаринов, – а затем, окинув нас проницательным взглядом, добавила: – А может, и не сыграть, а прожить их жизнь на сцене.
Пока она говорила, в моей голове с бешеной скоростью шел поиск одновременно в двух базах данных: Сандро и Академика. Судя по всему, это директриса Института благородных девиц, коий в моем прошлом Временное правительство от щедрот своих передало Петроградскому Совету, сиречь большевикам. Очень надеюсь, в том будущем, которое мы ваяем с моим учеником, сие событие не произойдет. В мозгах раздался беззвучный щелчок, и всплыла нужная информация: Ольга Александровна Томилова, в девичестве Энгельгардт. Теперь все встало на свои места.
Уже после коронации у моих родителей состоялся серьезный разговор касаемо смолянок, причем мама поначалу отнеслась с нескрываемым подозрением к внезапно возникшему интересу папа к этому заведению. И это было понятно, ибо Ольга Федоровна хорошо помнила, где именно встретил ее августейший деверь эту негодницу Долгорукову, которая, кстати, продолжает пакостить, скрываясь за границей. Но нужно отдать должное ученику, чувствуется мое воспитание, он молча положил перед ней заключение профессора Доброславина, которому поручили оценить условия жизни и быта девушек-смолянок с точки зрения норм гигиены.
Если пропустить таблицы и формулы, достойные академической статьи, и перейти к выводам, то каждая строчка не говорила, она просто вопила о том, что эти бедные девочки не живут, они – выживают. Прочитав сей документ, мама изволила его прокомментировать, причем с частичным использованием некоторых немецких идиом и в частности: «Schweine, Saukerle, Diebe»[9].
– Ты сама знаешь, Олюшка,– продолжил папа, нежно поглаживая ее руку, – что мы воспитывали наших детей в разумной строгости, дабы они не привыкали к роскоши. Но они никогда не голодали. А смолянкам приходится иной раз вступать в рукопашную ради горбушки хлеба или грызть мел, жевать бумагу, дабы ослабить муки голода. Конечно, это не касается отдельных особ, подобных этой Долгорукой, – при этом на его лице появилось выражение отвращения, – которая поедала специально присланные кушанья в кабинете директрисы. Я понимаю, что можно и нужно лишать лакомств за излишние проказы, но что творится за стенами сего института, это просто…
Далее последовало несколько соленых словечек. Немного успокоившись, он продолжил:
– А что творится с обучением и досугом… Где балы и театральные постановки с приглашением кадетов? Это просто дикая смесь из тюрьмы и монастыря. Мне кажется, дорогая, что моя прабабушка Екатерина, случись сие непотребство в ее правление, быстро бы отправила виновников в Сибирь или напрямую к палачу. Я не обвиняю в этом нынешнюю директрису, но скорее всего кто-то изрядно набивает свои карманы за ее спиной, а заодно калечит бедных девочек. Я прошу тебя, Олюшка, наведи там порядок, ибо даже в солдатской казарме больше воли, чем в Смольном. А дабы помочь очистить сии авгиевы конюшни, я выделю под твое начало несколько офицеров с весьма широкими полномочиями.
Решительности и требовательности моей мама было не занимать, и через полгода в Смольном институте появилась масса вакансий, в основном на административные и хозяйственные должности… Все эти воспоминания промелькнули подобно молнии, и я вернулся к реальности, когда контр-адмирал Епанчин предложил нам присесть, и разговор продолжился.
– Итак, господа гардемарины, сегодня нас удостоила своим посещением ее превосходительство и кавалерственная дама Ольга Александровна Томилова, коя возглавляет Институт благородных девиц. Я прошу вас с вниманием отнестись к ее пожеланиям, тем паче что я их вполне одобряю и поддерживаю.
Пожеланий было множество. Пришлось взять блокнотик и все записывать. Не люблю я писать этими чертовыми приспособлениями для карябанья бумаги, потому пользовался обычным карандашом, что носил с собой практически постоянно. Типа завел себе блокнот для поэтического творчества, заодно с пишущим стержнем в комплекте. Хорошо, что этот предмет не стал, простите за тавтологию, предметом насмешек гардемаринов, хотя бы потому, что в него было удобно зарисовывать и некоторые детали корабельной оснастки, хотя я и историк, но всех деталей парусного вооружения просто знать не мог, не имел возможности такой. А тут пришлось очень многое выучить, понять. А у меня такой тип восприятия – мне бы картинку с текстом, а дальше уж как-нибудь разберусь. Ну, и практика, только все равно результаты заносил в блокнотик. А теперь в нем оказались и пожелания кавалерственной дамы… ох уж ееее… стоит женщину наградить орденом, как она становится маршалом, генералам и адмиралам сразу начинает мозги крутить!
Хочешь не хочешь, а трудиться все-таки придется! За работу, Сандро, за работу!.