Что общего у всех похитителей, растлителей детей, серийных убийц и у прочих отбросов общества? В моем телефоне хранится немало полезных ссылок на ресурсы, которые могли бы помочь с ответом на этот вопрос, но вся суть сводится к одному: каждый из этих придурков чем‑то похож на головоломку, в которой недостает важной детали. Возможно, не все они психопаты в прямом смысле этого слова, но в их сознании совершенно точно что‑то сбоит. Этот дефект позволяет им не видеть в своих жертвах людей, способных на чувства и страдания. К тому же обычно они и сами подвергались насилию в детстве – ни дать ни взять дурацкая игра в салочки. Еще одна деталь, которую мой психиатр обозвала бы «механизмом преодоления»: один из надежнейших способов избавиться от накопившихся гнева, боли и мучений – причинить весь этот дрянной набор кому‑то другому.

По крайней мере, в теории.

Тому, кто кропает в Интернете подобные статейки, должно быть, крупно повезло не оказываться в одной комнате с подобными персонажами. Потому что, возможно, в моем имени недостает милого окончания – допустим, я даже среднюю школу не закончила, – зато я провела три долгих года, изучая одного из них вблизи. И моя собственная теория гласит, что им отлично известно о моей способности ощущать страх, боль и всю прочую палитру эмоций. Они знают это, иначе зачем утруждать себя? Можно же просто смастерить себе какую‑нибудь куклу вуду или купить уже готовую надувную, если никакой разницы нет. Но – дудки. Им позарез нужен настоящий человек, который живет, который дышит и который еще, желательно, кричит и умоляет о пощаде.

И вот теперь Шон считает, что на такое могла пойти я. Или, по крайней мере, иметь к этому отношение – и кто осмелится его винить?

В моих жилах бурлит паранойя, я рассеянна и неуклюжа, и, после того как бухой дальнобойщик чуть не затевает драку, вообразив, будто я специально ошиблась, отсчитывая ему сдачу, Дом отводит меня в сторонку и выпроваживает домой, выдав отгул до конца смены.

Первое, что я делаю по возвращении в квартиру, даже не сняв ботинки, – это хватаю ноутбук и валюсь с ним на свой матрас. Захожу на форум, где постоянно паслась раньше: «Разговор-о-заговоре». Его нельзя назвать рассадником здоровья и вменяемости, а в головах у некоторых из постоянных участников форума, вероятно, бардак куда страшнее моего, но я провела там добрых пять лет, то и дело пописывая что‑то под ником lostgirl14. Тема о моем похищении – «дело Эллы Сантос» – насчитывает около двадцати страниц сообщений и в основном излагает домыслы. Там есть самые разные теории – от удручающих (будто я нарочно не опознала своего похитителя из-за стокгольмского синдрома или чего‑то такого) до откровенно безумных. Впрочем, в последнее время мою историю погребли под ворохом других, посвежее и с более легкодоступными гнусными подробностями; первое, что я вижу, зайдя на сайт, – животрепещущая новая тема под названием «ОЛИВИЯ ШОУ: бесследное исчезновение богатенькой девочки». Пользователи строчат сообщения с пугающей скоростью. Они строят всевозможные догадки, но, лихорадочно проматывая посты, я не вижу, чтобы кто‑то хоть близко подошел к подлинно тревожащей истине.

Roswell82: Держу пари, тут разгадка проще не придумаешь. Может, они сами случайно ее грохнули. Как малышку Джонбенет [4].

Mike6669: А я считаю, все ради выкупа. У девчонки богатые предки. Типа тошнотворно богатые. Денежки, само собой, не особо чистые, и кто‑то, понятно, остался недоволен при дележе… Выводы делайте сами.

Roswell82: Не-а. Готов спорить на что угодно, тут родители сами постарались. Видели фотку той дамочки под заметкой в «Трибьюн»? Блузка расстегнута чуть не до пупа! Кто станет хвастать сиськами, когда пропал ее треклятый ребенок?

Mike6669: Ага, я бы тоже ей вдул.

Поиск упомянутой статьи не отнимает много времени. Сам текст – всего два скудных абзаца, но фотография просто огромная, на пол-экрана. И конечно, никакой распахнутой настежь блузки нет и в помине. Просто белая рубашка на пуговицах, в вороте которой едва заметна ключица – ну, или даже просто тень от ключицы. Миссис Шоу – из тех женщин, кому можно дать от двадцати до сорока, хотя мне понятно, что ее возраст ближе ко второму варианту. Я приближаю лицо, чтобы изучить настолько подробно, насколько позволит низкое разрешение дисплея моего старенького ноутбука. Определенно, ближе к сорока, – и никакой тебе «пластики за минутку», до которой падки некоторые девушки из нашего клуба. Если она и делала что‑то с внешностью, то со вкусом и осмотрительно. Как итог, она если не потрясающая красавица, то достаточно привлекательная в прошлом женщина, лощеная и хранимая огромным богатством, никогда в жизни не имевшая нужды самой зарабатывать себе на жизнь. Прищурившись, я узнаю на ее лице выражение решимости: губы сомкнуты, точно она кусает их изнутри, подбородок тверд, а зубы стиснуты.

Я ожидала, что первое знакомство вызовет у меня прилив антипатии, и немного удивлена полному ее отсутствию. Однако, похоже, в этом чувстве я одинока: комментарии собратьев по форуму предвзяты и безжалостны.

Набитая силиконом богатая стерва. Вот что случается, когда такие, как она, спихивают детей на приходящих нянь, вместо того чтобы самим заняться их чертовым воспитанием.

Между прочим, в статье – ни полслова о нянях.

Она не выглядит сильно расстроенной. Как по-вашему, похоже, чтобы она хоть слезинку роняла?

Re: По ней даже не скажешь… Ну точно, это все из-за ботокса. Ха!

Где твоя дочурка, Джеки? Что ты сделала со своей дочерью?

Ну, все. На сегодня с меня хватит. Я захлопываю ноутбук и с такой силой отпихиваю его, что он с грохотом летит на пол. Приходится поднимать и проверять, все ли в порядке, а потом тащить заряжаться. Покупка второго ноута мне сейчас не по карману.

Я забираюсь в постель, и почти сразу меня затягивают на глубину кошмары такого размаха, что мое снотворное им не ровня. От таблеток только хуже: они не позволяют мне вынырнуть, вырваться из липкой хватки снов, какими бы невыносимыми те ни были.

Когда я, задыхаясь, отрываю голову от подушки, остается неясным, сколько мне повезло проспать – пять часов, пять минут или пять дней. Из-под одеяла, которым завешено мое окно, по потолку распространяется тусклое свечение. Рассвет в этом городе всегда похож на дождливый полдень, а когда большинство полудней дождливые… что тут говорить.

Влажные простыни липнут к потной коже. Вслепую нащупав мобильник, я щурюсь на тусклый дисплей: шесть утра.

Не в силах унять дрожь, добегаю до душа и включаю горячую воду. Ванная комната в моей квартире размером примерно с салфетку «Клинекс» – или, как с ухмылкой выразился кто‑то из моих полюбовников, в ней заодно можно посрать, пока чистишь зубы. Ванны нет, только пластиковая душевая кабинка, очень похожая на те, что устроены в психушке. Там сплошь пластик и плавно изогнутые формы, чтобы никому не захотелось сотворить какую‑нибудь глупость: скажем, намеренно раскроить себе башку о кафель или об острый угол.

Здесь все пластиковое по другой причине: хозяин моей халупы – настоящий скряга. Но, по крайней мере, по ту сторону полупрозрачной занавески нет медработницы, которая хищным ястребом следила бы за каждым моим движением.

Эти воспоминания и по сей день заставляют меня содрогаться. Помню, как плакала под струей горячей воды, потому что не могла смотреть вниз, не уперев глаза в свой чудовищно раздутый живот. И в итоге все время пялилась в потолок.

Воспоминания я задвигаю подальше, в какой‑то укромный уголок сознания, где они будут тихо гнить, пока не отравят меня целиком. Едва успеваю промыть волосы, когда вода из теплой превращается в ледяную. Со вздохом заворачиваю кран.

Пытаясь забраться обратно под одеяло, я понимаю, что заснуть по новой уже не смогу. Пока я принимала душ, пропотевшие простыни стали окончательно мерзкими – они холодные и липкие. Ничего другого не остается, и я залезаю в мешковатые джинсы и футболку с логотипом рок-группы, о которой никогда даже не слыхала: реликвия, доставшаяся мне от какого‑то парня, хотя не припомню, чтобы с ним спала.

Уже ближе к семи я шнурую ботинки и, продев руки в рукава куртки, в раздумьях замираю у входной двери. Возвращаюсь к тумбочке, чтобы закупорить дыру в подкладке кармана очередным комком из фольги. Я не настолько тупа, чтобы тащить в полицейский участок какие‑то стремные таблетки, но эти – мое лекарство, мне их выписал врач. Строго говоря. Вообще‑то, срок действия месячного рецепта истек две недели назад, но знать об этом никому не обязательно.

Я полностью готова к встрече с Ортисом. Насколько вообще могу быть к ней готова.

Когда я покидаю подъезд, еще не вполне развиднелось: улица пустынна, а ночные тени цепляются за каждую щель и прячутся по углам, не желая признавать поражение. Свет уличных фонарей – тех, что еще целы, стоит уточнить, – приглушен и рассеян в легком тумане, который тоже не намерен поскорее улетучиться. Все дышит затаенной опасностью, и в глубине моего сознания звучит звонкая трель тревоги: мне, как никому другому, следовало бы поостеречься. Я надеваю наушники и врубаю музыку на максимальную громкость. Сейчас без этого никак не обойтись.

* * *

Когда я тяну на себя тяжелую стеклянную дверь с логотипом полиции Сиэтла и захожу в участок, никто даже не оборачивается. Туда-сюда снуют мужчины и женщины в полицейской форме, трезвонят телефоны – над всей приемной, несмотря на ранний час, облачком смога висит гул всеобщего хаоса. Только когда я подхожу к ближайшему окошку и объявляю женщине за пуленепробиваемым стеклом, что меня зовут Лэйни Морено, та обрывает себя на полуслове, прикрывает ладонью микрофон телефонной трубки, в которую что‑то бормотала, и фокусирует взгляд, признавая мое существование.

– Вам туда.

Я смутно ожидала, что окажусь в одной из тех зловещих комнат для допросов из сериала «Место преступления» [5], с серыми стенами и односторонним зеркальным окном, однако эта – скорее, захламленный кабинет директора средней школы. Худой вертлявый парень, знакомый мне по вчерашнему вечеру, встретил меня теплым приветствием и предложил сесть. Я не пожимаю протянутой руки – отчего‑то мне кажется, что она будет холодной и скользкой на ощупь, хотя без хоккейной майки этот парень почти хорош собой.

Я осматриваюсь. Закрыв за мной дверь, Вертлявый отсекает гул суматохи снаружи, сводя его к едва слышному шороху. Чувствую себя в ловушке.

– А где… детектив Ортис? – спрашиваю я вместо «здрасьте».

– Он сейчас занят, так что допрос проведу я, Лэйни. Если ты не против…

Судя по сдержанной улыбке, на самом деле этому парню до лампочки, устраивает меня такая перспектива или же нет.

В то же самое время я жутко сердита на Шона… вернее, на детектива Ортиса. Чем это он вдруг «занят»? Что за шуточки? Скриплю зубами с досады, и у меня тут же начинает ныть челюсть. Видно, мне и вправду стоило поспать подольше.

– Я детектив Моррис, Лэйни.

Моррис? Имя, подходящее для частного сыщика в плаще и фетровой шляпе. Не удивлюсь, если он станет называть меня «мэм»… От этой мысли мне становится весело, и я крушу нервный смешок стиснутыми зубами – прежде, чем тот успевает вырваться наружу.

Детектив хмурит светло-рыжие брови. У него типичное для рыжих лицо с бледными веснушками, рассыпанными по тонкому папирусу кожи. Несмотря на его молодость, кожа уже начинает собираться в бесчисленные микроморщинки и складочки.

– Что‑то не так?

Я качаю головой. Он бросает на меня последний долгий взгляд, а затем без предупреждения переходит к расспросам. Что ты делала в этот день и в это время?

Действительно, а что я делала?

– Была на работе.

– В восемь утра? – взлетают его брови. Детектив передает ими всю гамму своих эмоций, как милый щеночек, сохраняя губы сжатыми в короткую прямую все то время, пока молчит.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, чему он так удивляется.

– На моей второй работе, – сипло объясняю я, хотя нумерация перепутана. Работа в продуктовом магазине – вот моя настоящая работа, которую я проставила в бумагах на аренду жилья и на получение кредитной карты. «Вторая работа» лучше подходит моим ночным сменам.

– Тут нечего стесняться, – сообщает мне детектив ровным тоном, окрашенным ноткой снисходительности. – Ты ведь не занимаешься в этом своем клубе ничем противозаконным?

Фырк, фырк. Видимо, эта фраза была кульминацией какой‑то шутки, которую я пропустила мимо ушей.

– Нет, ничем таким, – на всякий случай отвечаю я, не будучи уверена, что детектив Моррис ждет ответа. Вообще ничем противозаконным; я там даже не оголяюсь, хотя не объявляю об этом вслух.

– Итак… Как долго ты находилась в продуктовом магазине?

Я послушно отвечаю.

– С семи до двух, как и каждый день.

– Каждый день?

– Ну, бывают исключения… – запинаюсь я о мешанину собственных мыслей. – Рабочее расписание мне выдают еженедельно. Выходные у меня были в четверг и пятницу. Кажется…

И тут же проклинаю себя. Кто, черт возьми, не помнит выходных, которые были всего‑то на прошлой неделе? Но детектив продолжает подбрасывать вопросы, не размениваясь на многозначительные паузы:

– Во сколько ты ушла с работы?

Повторяю на бис:

– В два часа, как только отработала смену.

Перед Моррисом нет ни блокнота, ни планшета, ни компьютерной клавиатуры: все мои ответы он пишет на свой телефон. Так и должно быть? Как по мне, с его стороны это не особо… профессионально.

– Чем ты занялась после работы?

– Отправилась на пробежку, – говорю я. Не из какого‑то злого умысла, просто эти слова легко скатываются с языка, и я не успеваю их перехватить. Слишком поздно. Подмышки становятся клейкими, и, клянусь, нос детектива дергается, словно он чует это сквозь слои моих футболки и куртки.

Самой себе я могу врать сколько влезет, но ложь сотруднику полиции чревата неприятностями.

– А потом?

– Вернулась домой.

– Сразу домой?

– Да.

– Тебя кто‑нибудь видел? Бегущей?

– Что?..

– В вашем районе не очень‑то безопасно, правда?

Я пожимаю плечами.

– Давай перейдем ко вчерашнему дню, – дружелюбно, чересчур дружелюбно предлагает Моррис, и я понимаю, что он знает. Он, конечно, тоже в курсе, и вот мы оба сидим тут, опутанные моей ложью, и узел затягивается все туже с каждым новым моим словом.

– Так вот, вчера. Куда ты отправилась после работы?

Не дождавшись ответа, он уточняет:

– Сразу двинула домой?

И тем самым гостеприимно распахивает передо мной дверцу лжи, надеясь, что я сразу туда прошмыгну. Ждет, чтобы я соврала. Рассчитывает на это.

Осторожно опускаю подбородок: соглашаюсь, но не вслух, чтобы не оставить своего голоса в этой его потертой мобилке.

– Где‑нибудь задерживалась?

Ну конечно, задерживалась. Пробкой вылетев из «Серебряной пули», Сладкий уже не вернулся, так что мне пришлось сделать крюк и заехать к нему, чтобы забрать свои пилюли. Отняло не более четверти часа, и большая часть поездки прошла как в тумане: такая же привычная часть моего дня, что и чистка зубов. В основном мне запомнилось, как я без движения сидела в своей машине, торчала на светофоре, который не переключался целую вечность. Красный отсвет, ярче свежепролитой крови, тянулся ко мне по мокрому от дождя асфальту, а я барабанила кончиками пальцев по рулю, отрывала от него чешуйки искусственной кожи, прикидывая, не рискнуть ли проскочить. Улица была совершенно пуста со всех сторон – никто бы и не заметил. Никто бы не узнал. Но я не нажала на газ, опасаясь зоркости дорожных камер.

Черт! Камеры видеонаблюдения… Я насмотрелась достаточно серий «Места преступления», чтобы знать, как копы используют эти штуки.

– Да, задержалась. – Изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – Сделала небольшой крюк, чтобы заехать… домой к одному знакомому. Но…

Детектив обрывает меня, прежде чем я успеваю объяснить… соврать… что‑то еще.

– К знакомому? Какому знакомому?

– Парень, с которым я вроде как встречалась, – поясняю я, едва ворочая непослушным языком. Надеюсь сменить тему, но Моррис вцепился в меня как клещ.

– И кто же он, этот знакомый?

– Просто один парень, которого я повстречала. Сла… Джеймс. – Ведь так зовут Сладкого на самом деле, правильно? Там точно что‑то простенькое – то ли Джеймс, то ли Джек… Или Джон? Как‑то так.

– Какого рода знакомство ты водила с этим Джеймсом? Фамилия у него имеется?

– Я не знаю фамилию, ясно вам? – Мой рот кривится, словно под языком обнаружилось что‑то кислое. – Мы едва знакомы, вообще‑то…

– Откуда вы знакомы?

– По работе.

– В продуктовом магазине?

– По клубу… – тяну я голосом, похожим на шипение гадюки. – Мне казалось, это очевидно. А вы точно детектив?

Моррис пропускает укол с хладнокровием истинного профессионала. А вот я, напротив, уже близка к тому, чтобы сорваться.

– Получается, он пришел в мужской клуб, – вслух рассуждает Моррис. – В стриптиз-бар, где ты работаешь…

– Где я разливаю напитки.

– Точно, – кивает детектив и откидывается назад в своем кресле. В очень удобном, эргономичном кресле с высокой спинкой. – Так он был клиентом?

– Что?

– Ну, если он явился в мужской клуб, значит, он – клиент. Иначе зачем бы ему там появляться?

– Может, и был. А что?

– У тебя есть привычка уходить с клиентами, Лэйни?

Я вскакиваю, даже не осознавая этого. Комната растет, расступается в стороны, и я нависаю над детективом в кресле. Воздух в легких тянет меня к потолку, как воздушный шарик.

– Хотите знать, занимаюсь ли я проституцией? Так, что ли?

– Я просто задал вопрос. – Пока Моррис это говорит, его лицо вдруг разглаживается, а лоб предстает идеальной плоскостью из тонкой веснушчатой кожи.

– Да, задали, но ответ отрицательный.

– Как долго ты пробыла дома у Джеймса?

– Я не… – Говорить мешает комок в горле, и его приходится проглотить. – Десять минут. Или пять.

Брови детектива взлетают вверх.

– Заняло всего пять минут?

– На что вы намекаете?

– Так, ни на что. Просто пытаюсь понять цель твоего визита к этому самому Джеймсу…

На его губах опять появляется та сдержанная улыбочка.

– А какое, на хрен, отношение это имеет к Оливии?

– Позволь, я сам с этим разберусь. Я ведь и правда детектив полиции, напоминаю на всякий случай. А ты просто отвечай на вопросы, будь добра.

– Да. Это заняло всего пять гребаных минут.

Мой голос дрожит. Я понимаю, что все сказанное записывается, но отступать уже поздно. Мои мерзкие слова застряли в цепях и микросхемах старенького смартфона с треснувшим экраном, и назад их уже не заберешь. Мой контроль над ними потерян навсегда. Люди будут слушать эти слова снова и снова, изучать и анализировать, сокрушенно качая головой. Унижение мешается во мне с яростью и бессилием.

– Если ты не способна вести себя прилично, можем продолжить беседу, нацепив на тебя наручники. Если так тебя больше устроит.

Я выравниваю голос.

– Мне нечего больше сказать. Я отправилась домой и легла спать.

– Живешь одна?

– Да. А что?

– Просто интересно, сможет ли кто‑то подтвердить твою историю.

Мою историю.

– Да пошел ты!

И прежде чем он успевает что‑то еще сказать, я разворачиваюсь и ухожу.

Никто не останавливает меня, никто не окликает по имени. По крайней мере, так мне кажется. Единственный звук, который я отчетливо слышу, – это мой собственный пульс, гремящий в барабанных перепонках. Я закрываю глаза, и перед ними возникает образ: дом, в котором я росла, – настолько нереальный, что он кажется плоским, как театральная декорация. Тонкая стена, отделяющая мою спальню от спальни Вэл, и звуки оттуда, которых я изо всех сил стараюсь не слышать. Небрежные оскорбления, которыми меня закидывают соседские дети, – слова на букву «б» и на букву «ш», неизменно приводящие меня в ярость. Туфли Вэл на платформе, брошенные у входной двери, – туфли, которые я надеваю, пока она спит, и неуклюжим олененком ковыляю по гостиной. Самые красивые туфли в мире, думалось мне тогда: такие блестящие, яркие – на красных, черных или даже вовсе прозрачных каблуках, как у Золушки. Прекрасно зная, что она душу из меня вытрясет, если когда‑нибудь застукает в своих туфлях, я все равно их надеваю.

Паника скребется по углам моего подсознания – неотступно, настойчиво, с каждым мгновением все громче. Эту атаку я не хочу выносить в полицейском участке. Пусть лучше она настигнет меня на улице, под холодной моросью утреннего дождя. Я хочу встретить ее дома, в своей постели, или хотя бы на водительском сиденье своей машины, за надежно закрытой дверцей.

Бросив весь свой вес на дверь участка, я вываливаюсь наружу, в вонь горелой резины и дизельных выхлопов парковки. И влетаю в Шона Ортиса, сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Точнее говоря, лицом к груди – совсем как в кинофильмах, только без милой романтической окраски. Шерсть его куртки одновременно колючая и мягкая на ощупь, в чем убеждаются мои вскинутые в защитном жесте ладони. Удар от столкновения заставляет меня отшатнуться.

– Вот ты где, – замечает он, ничуть при этом не удивившись. Просто комментирует. Я впервые вижу Шона при дневном свете. Его глаза оказываются темнее, чем мне представлялось, а волосы – наоборот, светлее. Бледное утреннее солнце высвечивает прятавшееся в тенях серебро; седых волосков в шевелюре у Шона заметно больше, чем я разглядела вчера.

– Да, – согласно выдыхаю я. – Тут я.

А тебя здесь не было. Я думала увидеться с тобой, а тебя не оказалось. Ты оставил меня на попечение других – тех, кому на все наплевать. Вновь.

Шон мрачнеет, будто читая мои скачущие мысли. Его обращенный ко мне взгляд делается тверже.

– Да, мне только что звонили. Слышал, все прошло не очень хорошо?

Мое лицо вспыхивает, и я внимательно изучаю рисунок трещин в асфальте у своих ног. Десять окурков самых разных марок впитывают дождевую воду у края тротуара.

– Это очень важно. Неужели ты не могла взять себя в руки хотя бы однажды? Сама хоть понимаешь, как выглядишь со стороны?

– Я не сделала ничего плохого, – выдавливаю я из себя голосом, готовым треснуть и сломаться.

– Знаю. Это их тебе нужно убеждать, а не меня.

Мои кулаки сжимаются под прикрытием длинных рукавов.

– Ты напрасно выставляешь себя виновной. Будто тебе есть что скрывать. Если этого ты и добивалась, поздравляю. Отличная работа. А Моррис…

– Моррис, – обрываю я его, выплевывая каждый слог яростным стаккато, – напрасно пытался выставить меня дешевой шлюхой.

Шон тихонько стонет.

– Пойдем со мной, Лэйн. Надо поговорить.

– Думаю, на сегодня хватит с меня разговоров.

Он обводит здание участка недобрым взглядом искоса, поверх моей головы.

– Не здесь. Где‑нибудь в другом месте. Где нас никто не услышит.