Насчет Шона Ортиса.

Он был первым, кого я встретила, проведя в неволе три долгих года. Тогда я его видела в первый и последний раз – не считая нашей новой встречи, завершившейся с десяток минут тому назад.

В ту пору Шон Ортис трудился в дорожном патруле, и мои печали никак его не касались. По чистой случайности он решил притормозить на обочине, разглядев нечто странное сквозь извечную для Сиэтла завесу дождя. Все, что от него требовалось, – это позвонить кому‑нибудь еще, в какую‑то службу, которая, избавив его от досадной проблемы, позаботилась бы о моей дальнейшей судьбе.

Он так и поступил, а они – позаботились. Какие‑то странные люди в бледно-зеленых медицинских масках, едва прибыв, уложили меня на каталку. Последнее, что помню: санитар скорой втыкает шприц мне в руку, бормоча что‑то ласковое и ободряющее, – точно я была бездомной псиной, которую он собрался усыпить.

Больше я не видела Шона Ортиса. Не то чтобы меня это сильно удивляло: ясное дело, с тех пор он даже не вспоминал обо мне.

Но я‑то о нем думала. И довольно часто.

Наверное, мой мозгоправ благонамеренно отнесла бы эти мои мысли к шестеренкам «механизма преодоления». «Смещенная привязанность», как она выражается. Мне известно только, что, пока другие девочки моего возраста души не чаяли в блистательных вампирах и в лохматых музыкантах, я влюбилась в Шона Ортиса. Или, по крайней мере, в его мысленную фотографию, которая осталась мне на память о кратких мгновениях под проливным дождем и среди мигающих огней. Этот снимок с каждым годом делался все более размытым – он желтел и тускнел от времени, как газетная вырезка, – пока то, что у меня осталось, не вобрало в себя больше фантазий, чем реальных воспоминаний.

Это не играло большой роли. Там, где меня подводила память, всегда выручало воображение.

Я бреду обратно в клуб, почти не чуя под собой ног. Словно парю над землей. Вообще почти ничего не чувствую – ни холода, ни капель ледяного дождя на оголенной коже рук. Я представляю собой тонкую оболочку, до краев наполненную торопливым сердцебиением, пока не добираюсь до нашей кладовки, чтобы сползти там по стене и скорчиться за штабелем коробок.

Скрипят ржавые петли, дверь с лязгом распахивается, и, приближаясь, грохочут шаги: это Дом, мой босс. Меня накрывает огромная тень, но тем не менее рискнув поднять глаза, я нахожу на его лице больше тревоги, чем злости. Хотя у босса, конечно, имеется полное право устроить мне выволочку.

Я бормочу какие‑то бесполезные слова.

– Забудь ты про это, – морщится Дом, взмахом татуированной руки отметая мои неловкие извинения. – Просто скажи, только начистоту: нам теперь что, грозит облава?

Я едва могу заставить голову помотаться на шее из стороны в сторону; при этом я ощущаю себя пластиковой собачкой из тех, что кивают пассажирам с приборных панелей такси. Испустив вздох облегчения, босс расслабляет плечи.

– Ну и что за херня тут творится?

– Да все путем… – Я силюсь изобразить слабое подобие улыбки, но Дом не верит моим потугам. – Лучше успокой меня. Скажи, что Сладкий где‑то поблизости.

Босс весело фыркает.

– Как бы не так! Сладкий унес ноги, стоило ему заслышать слово «копы».

Я шепчу под нос проклятие. Оживившись, мои зубы принимаются выстукивать тревожную барабанную дробь.

– За стойку вернись, – сдвинув брови, велит мне Дом.

– Через минуту.

Он пожимает плечами, но оставляет меня в одиночестве.

Втиснув себя в узкий промежуток между двумя здоровенными ящиками пустых бутылок в морозильной камере, я снова перебираю закладки браузера на своем телефоне, перетряхиваю каждый клочок информации об Оливии Шоу, которую я старательно сохранила: заметку за заметкой с каждого солидного новостного сайта. Руки трясутся так, что мне едва удается попадать в крошечную клавиатуру сенсорного экрана.

Вот что мне известно: Оливия Шоу, десяти лет от роду, исчезла по дороге домой после школы. Ее родители – обеспеченная пара, Том и Жаклин Шоу, урожденная Веласкес. У них дом в шикарном районе Хантс-Пойнт, и Оливия ходила… ходит она, ходит, не смей думать о ней в прошедшем времени… в местную школу. Никто не знает, куда она могла испариться.

И нигде не сказано, что ее удочеряли.

Вот только стоило мне повстречать в баре Шона Ортиса… Я все поняла.

Поняла, кто она такая. Она была моей.

Хотя чушь это все, никогда она моей не была. И не имеет ко мне никакого отношения. Мы принадлежим к разным мирам, наши дорожки никогда не пересекались и вряд ли пересекутся.

Вот только…

Я стискиваю виски основаниями ладоней. Хочется вопить во все горло, но нет силенок. Думаю о Шоне Ортисе – его лицо я самым первым увидела после долгих лет в подвале. О первом человеке, который со мной заговорил. О первом, кто проявил ко мне участие – впервые за всю мою жалкую жизнь.

Выражение глаз Ортиса в проулке за клубом – никак не выбросить его из головы. Жалость и тревога. Разочарование. Он увидел, какой гребаный бардак я развела у себя в голове. Увидел, насколько я разбита.

Я сжимаю зубами внутреннюю сторону губы и чувствую медный привкус. Там полно меди, целая горсть мелочи, а я ничего даже не почувствовала!

Вот дерьмо. Скребя языком по неровным краям ранки во рту, я мчусь в туалет для сотрудников – крошечный чулан, где едва хватит места выпрямиться в полный рост. Заперто. Ничего не понимая, я дергаю за ручку, колочу в дверь и для пущей убедительности даю ей пинка. Наконец раздается сдавленный голос Натальи: гнусавя хорошо знакомым акцентом, она грязно ругается и советует умерить мой чертов пыл. Знакомая картина; вряд ли случайно ей приспичило отлить именно в момент появления в нашем заведении полицейских. Шумит сливной бачок, и на пороге туалета возникает Наталья, чьи зрачки похожи на две чернильницы и при виде моего лица делаются даже больше. Она убирается с моего пути, не проронив больше ни слова.

Я закрываю дверь и щелкаю задвижкой. Подошвы прилипают к полу, а голову наполняет вонь канализации пополам с едким запахом промышленного чистящего средства. Склонившись над ржавой раковиной, я открываю кран, полощу рот холодной водой, а после промокаю губы свернутой туалетной бумагой.

Мои мокрые руки порхают к животу, забираются под пояс юбки и ныряют в нижнее белье, чтобы успокоиться на горизонтальном шраме – том самом, что остался после того, как из меня вырезали мою дочь.