Я шагаю как в тумане, не в силах избавиться от ощущения, будто угодила в параллельную вселенную, где все выглядит реальным, но рассыпется в пыль под кончиками пальцев, стоит только дотронуться. Этот дом – полная противоположность усадьбе Шоу: небольшие комнатки, низкие потолки, деревянные панели, которыми обшито практически все, причудливая мебель в стиле семидесятых годов с обивкой бежево-рыжих, горчично-желтых и карамельно-коричневых оттенков, но все это содержится в порядке и чистоте. Нигде ни пятнышка – настоящий подвиг, если учесть двух мальчишек, скачущих во дворе. Оба озадаченно уставились на меня, пока мы шли по двору, и мужчина разрешил им покидать мячик в корзину еще немного, пока не позовет их обедать. Мне становится интересно, почему они не в школе, но задать этот вопрос я не решаюсь.

Питер Лайонс готовит кофе – растворимый кофе, который на вкус неотличим от опилок и пахнет сигарным пеплом. Не помню, чтобы он спрашивал, хотелось бы мне кофейку.

– Можем поговорить, как взрослые люди, – предлагает Питер. Я наблюдаю за тем, как шевелятся его губы, гадая, не совершила ли я только что грандиозную ошибку. – Я сам узнал об этом всего две недели назад, поэтому все еще пытаюсь оправиться.

– От чего?

Питер хмурится. Как и у Шона, у него две глубокие морщины точно между бровей, только выражены куда сильнее.

– А ты разве не поэтому приехала? Я так и понял, что в конце концов ты нас вычислишь. Если не через газетные статьи, то самостоятельно… – Питер едва заметно вздрагивает. – Сюда журналюги пока не добрались, но, думаю, со дня на день мы их увидим.

– Верно, – неожиданно для себя самой соглашаюсь я. – Они устроили на меня охоту, и…

– Видел. В той газетенке. Не то чтобы я постоянно читал подобные издания, просто…

Я понимаю, что он хочет сказать. И, по крайней мере, Питер не собирается огорошить меня банальным: «Мне очень жаль, что с тобой случилось такое…» – и далее по тексту. Он не похож на человека, привыкшего разбрасывать пустые слова.

– Слушай, мне хочется, чтобы ты знала: я понятия не имел. Только и всего, она ни разу даже не упомянула. А если бы рассказала, я вряд ли позволил бы так всему обернуться. Не думаю, что поддержал бы ее решение. Я… – Питер трет глаза ладонями. Его ногти аккуратно подстрижены, но по краям видны черные ободки. Пятна машинного масла въелись в трещины на костяшках пальцев и на ладонях; практически татуировка, такую не вывести даже проволочной щеткой. – Господи, подумать только… Мне наплевать, что скажут люди, если это попадет в прессу. Просто не хочу, чтобы они валили все на мальчиков, понимаешь? Они‑то ни в чем не виноваты.

Питер смотрит на меня так, словно ожидает какой‑то реакции, слов или эмоций. Однако все, что я могу ему предложить, – это пустой взгляд. Мои мысли текут медленно, как едва теплая патока.

– Для тебя это, должно быть, настоящее потрясение, но формально они – твои сводные братья… – Питер морщится и мотает головой. – Хотя нет, не «формально». На самом деле так и есть.

– Сколько им?

– Гэри уже десять с половиной, а Питу-младшему только что исполнилось двенадцать… – Питер добродушно смеется. – Я разрешил им сегодня прогулять школу. По ним не скажешь, но они всерьез расстроены – из-за мамы и всего остального.

Странно, но пожатие его плеч выглядит попыткой извиниться.

– О чем, – наконец вырывается у меня, – вы говорите?

Мои мысли ускоряются. Сознание работает быстрее слов, и к тому времени, как Питер поднимает голову с проступающим на лице изумлением, я уже о многом догадываюсь.

– Ты и правда не… О господи… – Питер закрывает лицо ладонями, но затем успокаивается, усилием воли. – Я не рассчитывал, что именно мне придется тебе об этом рассказывать… В общем, Вэлери. Теперь ее зовут Сара… Короче, твоя мать снова вышла замуж… Черт, точно ведь, она и об этом солгала. Я выяснил. Навел справки, когда все выплыло наружу…

– Она никогда не была замужем, – говорю я. – По крайней мере, насколько мне известно.

– Нет, не была, – соглашается Питер, потрясенно качая головой.

И тут – щелк! – все встает на свои места.

* * *

– А она… она здесь?

Питер качает головой.

– Мы вконец рассорились. Уже после того, как здесь объявилась полиция и ей пришлось все мне рассказать. Если б она не ушла по своей воле, наверное, я и сам выставил бы ее вон.

Не могу сказать, что виню его.

– Она не отвечает на звонки. Уже несколько дней не отвечает. Я оставил ей кучу сообщений, да все без толку.

– Точно. Телефонный номер, по которому я нашла этот адрес. Это ее номер, верно?

Питер кивает. Выражение изумленного неверия остается впечатанным в черты его лица.

– Да, и я продолжаю оплачивать ее звонки, сам не знаю почему.

Мы молчим еще немного – ровно три четверти минуты, я веду счет громкому тиканью настенных часов, висящих над кухонным столом. Их футляр несет узорчатый орнамент из листьев, а люстра накрыта абажуром с кистями по краю. Любопытно, кто занимался отделкой и убранством? Точно не Вэлери. Чтобы она, да интересовалась чем‑то подобным – ни за что не поверю. Может, Питер получил дом в наследство и все здесь сохранилось точно таким, как было при его родителях?

– Когда тебя нашли, – рассказывает Питер, – она ездила в Сиэтл. Это было вскоре после рождения Гэри. Не помню, какой повод она тогда придумала, и вся поездка отняла всего лишь день. А потом она вернулась к нормальной жизни как ни в чем не бывало. Не считая…

Он сокрушенно качает головой.

– Ты не хочешь кофе?

Я бросаю испуганный взгляд на источающую мерзкий аромат кружку, но Питер уже продолжает:

– Как я выяснил две недели назад, она ездила тогда оформить передачу попечения над тобой властям.

Как я и думала.

– Если бы я только знал. Но… – Фраза остается незавершенной. – Она хотя бы навестила тебя в больнице?

– Нет. Наверное, просто хотела оставить прошлое позади.

Он бросает на меня настороженный взгляд, граничащий с подозрением. Я вытираю ладони о джинсы и, как хорошая девочка, складываю их перед собой на столе. Тяжелый как свинец комок недосказанных слов медленно вращается, повиснув в воздухе между нами. Молчание длится еще пару минут. Точнее, две минуты и двадцать шесть секунд – судя по тиканью часов на стене.

– Могу я с ними поговорить? – сипло спрашиваю я.

Питер моргает, словно не может уразуметь, о чем это я. Еще прежде, чем он дает свой ответ (опасливо, взвешивая каждое слово, мягким тоном уже набравшего шприц санитара в психушке), я догадываюсь, каким он будет.

– Мне это не кажется удачной идеей.

Я киваю – так, словно все поняла и согласна.

– Не хочу им ничего объяснять. Пока что, – продолжает Питер. – Они всего лишь дети, а это довольно грубая, жестокая правда.

Он запинается на каждом слове, избегая моего взгляда, и я понимаю, что дело вовсе не в них. Что бы там ни воображали люди, дети знают и понимают гораздо больше, чем принято считать, они способны многое вынести и вернуться после этого в норму. По крайней мере, на определенное время, – как при растворении в желудке медленно действующего яда. Только сейчас речь идет не о двух мальчиках, чьи имена уже выскальзывают из моей мысленной хватки, присоединяя их к смутно различимой толпе людей, которые в какой‑то момент почти стали частью моей жизни, но затем либо сами отошли в сторону, либо были оттерты мной. Речь идет о самом Питере. И обо мне. Питер Лайонс не желает, чтобы его сыновья видели меня.

Двигаясь как механическая кукла, я встаю, неловко управляя своим не особо большим телом. Оно почему‑то кажется громоздким и неуклюжим в этой тесно заставленной мебелью кухоньке.

– Вы знаете, где она? Прямо сейчас.

По выражению лица Питера я догадываюсь, что не знает. Подтверждая эту догадку, он медленно качает головой.

Она сказала вам почему?

Я выжидающе смотрю на него, но Питер лишь возвращает недоуменный взгляд, и я понимаю, что так и не задала этого вопроса вслух. Исправляюсь.

– Это я объявил ей, что больше не желаю ее видеть, – с неохотой признается Питер. Ему невдомек, что я имела в виду нечто другое. Почему она отказалась от меня, зачем вычеркнула из своей жизни?

Но я и не получила бы ответа. Не от него.

Когда я возвращаюсь к машине по выложенной камнем дорожке, ведущей к воротам участка, обоих мальчишек нигде не видно. Я бросаю короткий взгляд через плечо и успеваю заметить, как в одном из окон дергается занавеска, а пепельно-русая голова поспешно ныряет под подоконник. Я пытаюсь избавиться от мысли, что это второй и последний раз, когда я вижу кого‑то из них (моих сводных братьев – свербит в голове мысль, затуманенная слоями онемения и шока), и не могу не задаться вопросом, что именно Питер расскажет обо мне сыновьям. Если вообще станет что‑то рассказывать.

Немного везения, и поднятая журналистами буря обойдет их стороной. У Вэлери теперь новое имя: Сара. Сара Лайонс, добропорядочная домохозяйка и верная супруга владельца автомастерской, которая, вполне возможно (как знать?), исправно посещала с мужем и мальчиками воскресные службы в местной церкви и вела светские беседы за бокалом вина с соседями – или даже: «Только лимонад, пожалуйста, вино слишком вредно для моей язвы». Стервятникам от прессы здесь не за что ухватиться, ничто не должно привести их к двери этого дома. Лайонсы в это дело не замешаны – по крайней мере, не так, как я сама.

Я пока не спешу обдумывать версию о причастности Вэлери к исчезновению Оливии. Держу в голове, но сосредоточиться на этом не могу, поскольку не уверена в исходе – вдруг я в неподходящий момент крутану руль и отправлю машину в кювет… Или нарушу свое стихийно установленное табу на таблетки и просто проглочу всю заначку целиком, запив тремя мини-бутылочками водки из гостиничного бара…

Когда спустя несколько часов я заезжаю на гостиничную парковку, солнце уже садится, и пыльно-рыжие лучи, пронзая мою машину насквозь, бликуют в зеркалах заднего вида. Я впала в некое оцепенение, не только душевное, но и физическое: ноги покалывает от долгого сидения на одном месте, а руки ноют от многочасового вращения руля. Вокруг тихо и спокойно, а я почти ожидала увидеть полицейские машины и всяческих криминалистов, рыщущих в гостинице. Закат приукрашивает неприглядные окрестности; под небом, разлившим горячую карамель на многие мили над моей головой, пейзаж даже можно посчитать красивым.

Будто и не уезжала вовсе. Пока я иду к своему номеру в самом конце коридора, никто не обращает на меня внимания. В комнате убирались: в воздухе витает запах отбеливателя, заметный даже на фоне всепоглощающего освежителя воздуха. Моя кровать аккуратно заправлена, простыни свежие. Когда я зарываюсь лицом в подушку, выясняется, что от нашего с Шоном мускусного запаха не осталось и следа, все складки на простынях выглажены, все исчезло. Наверное, так даже лучше. Я проверяю мусорное ведро под тумбочкой – пусто. Интересно, заметила ли горничная брошенный туда презерватив? Пожалуй, по работе ей и не на такое приходилось натыкаться, так что она тут же о нем забыла.

Еще одна мысль приходит мне в голову, и в тревоге я подскакиваю на кровати, смяв покрывало. «Ничего не возьму», – обещаю я себе, но, когда пересекаю комнату и открываю дверь в крошечную ванную, мое сердце учащает свой бег в сладком предвкушении – или, может, в страхе. Но нет, все мои запасы точно там, где я их оставила, в баночке из-под витаминов.

Я стою несколько секунд, размышляя, затем возвращаю баночку на место и наполняю маленькую ванну. Эмаль порыжела, но выглядит достаточно чистой; я наливаю в воду бесплатное «молочко для душа и ванны с клубничной отдушкой» (гаже названия и придумать нельзя), и на дне начинает клубиться пена.

Когда я принимаюсь раздеваться, из заднего кармана джинсов выскакивает и хлопается на плитки пола мобильник. Сердце проваливается в кишки, и я бросаюсь поднять пострадавшего. Каким‑то чудом мой телефончик остался почти цел; трещины на стекле дисплея, возможно, стали чуть толще и змеятся чуть дальше прежнего, а у самого ободка выпал небольшой треугольный кусочек стекла. И все же, когда я жму на кнопку, мобильник послушно включается.

Я успешно позабыла, зачем его вырубала, и теперь целая лавина уведомлений о пропущенных звонках застает меня врасплох. Звонили мне в основном с номера Шона (глаза бы мои на него не смотрели, на этот номер), но были и другие. Пару раз звонили с телефона Жаклин Шоу. Остальных номеров не узнаю.

А в самом конце списка уведомлений, в самом низу, я вижу целую стопку одинаковых звонков с одного и того же номера, все в течение получаса, сегодня утром. Это ее номер. Не дыша, я тычу в кнопку вызова – поскорее, пока не успела передумать.

Но, прижав мобильник к уху, вместо гудков я слышу короткий однотонный писк, после чего электронный голос сообщает, что набранный мною номер больше не обслуживается. Ванна полна почти до краев, и я выключаю воду. Прежде чем повесить трубку, мне приходится три или четыре раза прослушать сообщение, чтобы убедиться – это не шутка.

Дисплей чернеет, но не проходит и секунды, как он вновь загорается, а мобильник жужжит и яростно вибрирует в моей ладони. Резко вдохнув, я нажимаю «Принять вызов», но это не тот номер, по которому я только что звонила. Забыв выдохнуть, я смотрю на него, не решаясь ни повесить трубку, ни поднести ее к уху.

– Я знаю, что ты там. – Шон так громко говорит, что можно подумать, у меня включена громкая связь. – Поговори со мной. Где, черт возьми, ты была? Ответь, если не хочешь, чтобы я выслал за тобой патрульную машину. Или так тебе будет удобнее?

– Не надо мне угрожать. – Не самые лучшие слова из тех, что я заготовила для первой реплики в новом разговоре с Шоном, но и не худшие в моем ассортименте. – Арестовать ты меня не сможешь. Я ничего плохого не сделала.

Он выдыхает сквозь зубы, тихо чертыхается.

– Я волновался. В гостинице мне сказали, что ты не показывалась с тех пор, как ушла… вчера днем. О чем ты только думала? Где ты ночевала? Может, я зря об этом спрашиваю?

– Ты им приплачиваешь, чтобы за мной шпионили? – взрываюсь я.

– Я уже собирался снарядить поисковую группу.

«Об этом стоило подумать прежде, чем ты решил обложить меня ложью», – вот что я хочу сказать Шону. Но вместо этого едва слышно бормочу:

– Я ездила знакомиться с новой семьей моей мамы.

– Это я уже знаю… – В его голосе слышны ворчащие нотки. Тот бархатистый успокаивающий тон, который Шон включает, пытаясь мною манипулировать, и который больше не приносит желанного результата. – Поверь, я знаю.

– Ты приставил кого‑то следить за мной?

– Нет. Питер Лайонс звонил мне сразу, как ты уехала.

Вот это да.

– Мы еще поговорим об этом, – обещает он. – Я сейчас приеду.

– Нет, не приезжай. Я собираюсь освободить номер.

– Не дури. Тебе больше некуда идти, – объявляет Шон так, словно это – общеизвестный факт. И не поспоришь: он прав, конечно. Но мои проблемы серьезнее, чем ему кажется.

– Где она? Где Вэлери? И не говори мне, что не знаешь.

Вот тут происходит нечто неожиданное – тишина. Тяжелое, напряженное молчание, которое длится едва ли дольше вдоха-выдоха, но я все равно его чувствую.

– Она связывалась с тобой? Сегодня, вчера?

– Я думала, у тебя под рукой распечатки всех телефонных разговоров в этом городе. Где она? У тебя не выйдет и дальше скрывать от меня Вэлери. Я все равно найду ее, и она ответит на мои вопросы.

– Лэйн, я не знаю, где она сейчас. Клянусь тебе. – Насторожившись, я прочищаю горло, заодно пытаясь уловить в голосе Шона признаки очередной манипуляции, очередной лжи. – Со вчерашнего вечера – не знаю.

– И что это значит?

– Она жила у меня. Дома. Но, пока я был на работе, собрала свои вещички и ушла.