Настает утро, бесформенное и серое. Рот будто пеплом набит, а голова раскалывается от тупой боли.

Я включаю мобильник, чтобы проверить почту. Как и было обещано, мне прислали адрес, привязанный к оставленному на сайте номеру мобильного телефона, и я издаю беззвучный стон при виде того, где это: маленький городок в сотне миль от Сиэтла. Тут, прямо под носом! Достаточно близко, чтобы привезти в багажнике худенькую тринадцатилетнюю девочку, оставить ее на обочине и как раз к обеду вернуться домой, к привычной жизни, как ни в чем не бывало.

Что ж, на этот раз трюк не сработает…

Из размышлений меня вырывает стрекот моего мобильника – раз, два, три – все новые уведомления о пропущенных звонках и сообщениях. Имя и номер Шона, опять и опять. Стоит лишь коснуться подушечкой пальца одной из множества одинаковых строк, и я вновь услышу его голос.

Он наверняка наорет на меня – или, что даже хуже, вновь окутает ложной заботой. Я уже представляю, как сочувствие наполняет его темно-карие глаза, словно бы говоря: «Посмотри на меня, я действительно все понимаю, я хорошо знаю, каково тебе сейчас, а теперь сделай в точности так, как я скажу». Не могу и не хочу. Мне надоело слепо плестись вперед, следуя чужим подсказкам. Это никогда не доводило меня до добра и уж точно не поможет Оливии.

Перед тем как пуститься в двухчасовую поездку, я возвращаюсь во вчерашний фастфуд и заставляю себя хоть что‑нибудь съесть, одновременно пытаясь избавиться от опасений мистического рода. Моей последней в жизни трапезой вполне могут оказаться помятый жирный сэндвич и комковатые картофельные оладьи. Ну, так тому и быть.

Напоследок я беру гигантский стакан кофе (слишком горячий, чтобы немедленно пригубить) и водружаю его в автомобильный держатель, жалея, что у меня не найдется ничего более эффективного, чтобы сосредоточиться. Мои руки безвольно скользят по рулю, когда я выезжаю с парковки.

Может, стоило бы позвонить кому‑то? Просто чтобы сообщить, куда я еду, предупредить, – только вот кому? Сладкому? Да, никаких сомнений, он непременно прольет пару слезинок из-за утраты своей лучшей клиентки. Эта мысль заставляет меня угрюмо хмыкнуть, пока я делаю глоток обжигающего кофе, ошпаривая при этом нёбо и получая от этого определенное удовольствие. Я еложу по нему языком, пока обожженная кожа не начинает отслаиваться. Теперь мне кажется, что во рту у меня полно иголок.

И тем не менее при выезде за черту города на меня снисходит поразительное спокойствие. Дыхание выравнивается, из мышц уходит дрожь, а последние остатки колебаний уступают место железобетонной решимости.

Точно так же я чувствовала себя во время второй попытки свести счеты с жизнью, когда всецело была уверена в успехе этой затеи: у меня все получится, никто не помешает, надежнее этого способа ничего и быть не может. В первый раз я выбрала передозировку, но моя соседка по квартире, найденная в «Каталоге Крейга» [18], умудрилась вернуться пораньше со смены в универсаме и вовремя вызвала скорую. Через две недели, по возвращении домой после обязательной передержки в психиатрической клинике, я обнаружила, что соседка сменила замки.

Во второй раз я могла творить что вздумается, не опасаясь вмешательства посторонних, но зачем‑то додумалась прицепить свой ремень к потолочной люстре. Та, разумеется, вылетела из потолка и оставила меня, униженную и беспомощную, хрипя царапать стертую, обожженную шею в известковом тумане среди обломков штукатурки, с окровавленным коленом и вывихнутой лодыжкой. Самое обидное, в итоге я попрощалась с залогом, который внесла за тот дрянной клоповник. Но, по крайней мере, этот свой промах мне удалось сохранить в тайне.

Ах да, я рассказывала о нем Шону… Ну и хрен с ним. Скоро это все равно не будет иметь значения.

Бензобак еще и наполовину не опустел, но я все равно торможу у заправки, чуть не доехав до Хантингтона, штат Вашингтон, – места моего назначения. Просто чтобы купить энергетический напиток и бросить взгляд в объектив камеры наблюдения над кассой лавки. Ну вот. Последний привет – доказательство, что я побывала здесь, на тот случай, если… вернее, когда что‑то пойдет не так.

Городок Хантингтон – ага, прямо как та болячка [19] – один из тех крошечных, затерянных в центре карты населенных пунктов, что обходятся без своего шарма, без особых достопримечательностей и даже без чудачеств. Ни тебе «самого большого пластикового рожка с мороженым в Северной Америке», ни прочих увеселений. Он совершенно плоский, окружен заводами, автомастерскими и редколесьем, которое выглядит желтым и нездоровым, подобно коллапсирующим легким, наглухо забитым узлами прибывших с Востока сорняков [20].

Только кружа по узким извилистым улочкам центральной части города, я наконец задумалась о дальнейших действиях. У меня нет оружия, нечем защищаться или нападать. Но если я не собираюсь дать отпор, что тогда?

Пока что я сосредоточилась на поиске нужного мне дома. Единственный доступный GPS-навигатор спит в моем мобильнике, и включать его мне пока не хочется. Только в самом крайнем случае. Однако, когда я сворачиваю на улочку, идущую параллельно обветшавшей городской магистрали (интересно, «бульвар» в ее названии – чья‑то злая шутка?), мое внимание за что‑то цепляется. Сначала эта мельком замеченная деталь щекочет край моего сознания на уровне «показалось», но стоит мне присмотреться, как информация пробегает по нервам, заставляя мышцы напрячься, а меня – нажать на тормоза. Шедшая позади машина яростно сигналит, и в зеркале заднего вида я вижу, как водитель, ругаясь, показывает мне средний палец. Я даже не пытаюсь ответить той же любезностью, а резко сворачиваю и останавливаюсь у обочины.

Все дело в вывешенном в витрине лавки плакате, выведенном жирным шрифтом, бордовыми с желтой каймой буквами: «Автозапчасти и мастерская Лайонса». Примитивный логотип изображает голову ревущего льва, выполненную в тех же, очевидно, «фирменных» цветах. Его словно бы наспех набросали в «Фотошопе», но при этом он достаточно вульгарен, чтобы прийтись к месту.

Я вновь сверяюсь с адресом, который нацарапала на чеке из фастфуда. «П. Лайонс, г. Хантингтон, шт. Вашингтон, Вудленд-драйв, 334».

После я выхожу из машины, захлопываю дверь и оценивающим взглядом окидываю свой бедненький потрепанный «Неон». Бампер все еще смят после столкновения с темным внедорожником – единственное напоминание о том, что это действительно случилось. В худшем случае сделаю вид, будто собиралась выправить эту вмятину.

Когда я захожу в «Автозапчасти и мастерскую Лайонса», над дверью брякает колокольчик, и продавец поднимает голову. Он молод и симпатичен на старый американский манер: голубые глаза и мощные бицепсы, – а из-под рукава темно-синей футболки выглядывает татуировка в стиле трайбл, придающая парню хулиганскую ауру, способную свести с ума провинциальных красавиц. Выпирающую грудь украшает аппликация с тем же «львиным» логотипом.

– Чем могу помочь?

– Я… я хотела бы поговорить с владельцем, если можно.

Не знаю, что я сказала не так, но выражение лица атлета меняется так быстро, что кажется, будто в лавке чуть пригасили свет. Его жемчужно-белые зубы прячутся: солнце вдруг затянули тучи.

– Нельзя. Его сейчас нет.

– Я могла бы подождать?

– Не думаю, что в этом есть толк.

Тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз атлета пробирает меня до мозга костей, и я стараюсь не задумываться, к чему бы это.

– Мне очень нужно с ним поговорить.

– Не получится, милая. Почему бы тебе не развернуться и не топать точнехонько туда, откуда явилась, а? Никто тут не собирается с тобой разговаривать.

– Чем…

– Ты журналистка, да? Что там у тебя, «Геральд»? Или какой‑то таблоид? Пит предупреждал, что вы можете тут нарисоваться, и я отлично знаю, какой язык способны понимать такие, как ты. И думать забудь! Давай вали отсюда, если не хочешь неприятностей.

– Я не журналистка! – протестую я. Но атлет уже огибает прилавок, направляясь ко мне, и мне не по душе такой поворот событий. Поэтому я разворачиваюсь и выскакиваю за дверь, еще раз потревожив жалобно звякнувший колокольчик.

Улица, которую я ищу, находится совсем недалеко. В нескольких кварталах от центрального «бульвара» я вижу указатель поворота на Вудленд-драйв. Дом расположен почти в самом конце – маленькое такое бунгало, которое так хорошо вписывается в ряд остальных, что я едва не проскакиваю мимо. Прямо перед ним торчит один из почтовых ящиков, на каких пишут номера домов.

Мои мысли в растерянности носятся по кругу. Вся улица до вычурности мила: белые заборчики, американские флаги, аккуратные клумбы с маленькими ростками, поднимающимися из темной земли. Крыльца затянуты москитными сетками, барбекю ржавеют под брезентовыми чехлами. На одной-двух в ряду образцовых передних лужайках болтаются качели, а вон там виднеется и яркая пластиковая горка. Когда я была ребенком, мне всегда хотелось жить на такой вот улице, – наивность и идеализм, доступные разве что очень маленьким детям. Если что‑то выглядит миленьким снаружи, то и внутри должно быть безупречно.

Подъезжая все ближе к нужному дому, я вглядываюсь в каждую деталь пейзажа, в каждое дерево, в столбики заборов и в очертания крыш, судорожно копаюсь в темных закоулках памяти. Жду, чтобы в любой момент глубины моего подсознания выбросили наружу флажок с надписью: «Вот оно!», но датчики воспоминаний сбоят, а замешательство только нарастает.

Дом ухожен, у него зеленые стены насыщенного лесного оттенка и рыжая черепичная крыша. Я расправляю на колене скомканный чек, чтобы убедиться: 334. Никакой ошибки.

Осознание приходит прежде, чем я успеваю полностью смириться. Что бы здесь ни находилось, это не то, о чем я думала. Точно нет.

А потом на лужайку перед домом выбегают они. С восторженным визгом сражаются за яркий цветной мяч, пока один не берет его в руки и не бросает в баскетбольное кольцо, укрепленное над воротами гаража. Промах грандиозен, и второй мальчик встречает такой результат довольным улюлюканьем.

Мое сердце пускается вскачь, а я впиваюсь ногтями в руль. Двое мальчишек, чьи светло-русые волосы аккуратно подстрижены. Кажется, оба не старше Оливии. Хорошо одеты, в опрятных курточках, подходящих для прохладной погоды, и в сверкающих кроссовках, которые вряд ли останутся такими же чистенькими к концу игры.

Я зажмуриваюсь, но мальчишки не исчезают, даже когда я снова распахиваю глаза. Смятение оборачивается разочарованием; мне будто бы нужно за что‑то ухватиться, но это «что‑то» постоянно выскальзывает из рук. Второй мальчик улучает момент для своего броска по кольцу. Мяч, танцуя, прокатывается по ободку и каким‑то чудом падает в сетку, что вызывает у обоих игроков взрыв бурной радости.

Я все еще пытаюсь осмыслить увиденное, когда входная дверь открывается, и в проеме возникает чей‑то силуэт. Мужчина. Я считала, что первым моим порывом будет нажать на педаль газа, но вместо этого просто сижу на месте, парализованная сомнениями. Мужчина проходит мощенной камнем дорожкой к воротам участка и открывает их в сопровождении двух протяжных нот петельного скрипа. Изучает меня пристальным взглядом из-под выступающих бровей, недоверчиво и нерешительно. На нем темно-синяя рабочая куртка с «львиным» логотипом на левой стороне, и он в хорошей физической форме, несмотря на пивной живот, который одеждой не скрыть, – я сужу по манере держаться. Волосы у мужчины цвета соли с перцем (с большим перевесом в сторону соли), густые и довольно длинные. Он выглядит так, будто не брился несколько дней, и его щетина заметно темнее волос.

Из меня вырывается долгий вздох, который оставляет легкое головокружение. Мужчина стучит согнутым пальцем в стекло моей машины.

– Эй, – говорит он. Голос глубок и силен, даже приглушенный стеклом. – Эй!

Стучит снова, уже настойчивей. Мне наконец удается стряхнуть с себя оцепенение, и я чуть-чуть опускаю стекло.

– Так и знал, что в конце концов ты появишься, – говорит мужчина. В его словах нет и тени злобы, но я все равно боюсь посмотреть ему в лицо и разглядываю до боли знакомую приборную панель. – Лэйни… Теперь тебя зовут Лэйни, верно?

Я коротко киваю.

– Может, зайдешь в дом? Нам с тобой много о чем стоит потолковать.