Остался один день. Мучаясь от горячки и головной боли, Марк сидел за письменным столом и пытался сосредоточиться на книгах. Трещала печь. Раздетый, в одних только брюках, босой, он выцарапывал на листке пером слова на южном диалекте. Чернила оставляли плакучие кляксы, буквы не были совершенны, но Марк не обращал на всё это внимания, выводя слово за словом. Он боялся вдруг очнуться одиноким, с пустой головой и одной только мыслью в ней: что он потерял, что не попрощался, что не остановил. Поэтому Марк старался занять голову, руки, хотя тело, источающее жар, покрытое капельками горячего пота, сопротивлялось его разуму, стремящемуся забыться в книгах и чернилах.

День медленно утекал в вечер. Как мало времени осталось, и каким оно вдруг стало тягучим! Марк хрустнул онемевшими пальцами, на листке расползлись мокрые пятна от капель пота с его лба. Поджав одну ногу, свободной рукой он обхватил колено, но не нашел удобства. Просидев так еще немного, он подорвался и стал ходить по комнате кругами, бросая то ли испуганный, то ли озлобленный, неразумный взгляд в окно. Солнце касалось подоконника, как будто цепляясь пальцами-лучами за него, не желая скатываться за горизонт.

«Все, что ты сделал – ты сделал правильно».

– Умоляю, заткнись. Я не в настроении разговаривать с тобой. Ни сейчас – никогда больше.

«Мама видит, как тебе больно».

Он резко остановился около столика с зеркалом, схватил с него флакон духов и отчаянно, широко замахнувшись, швырнул в свое отражение. Оно в мгновение разлетелось на миллионы маленьких осколков, перемешанных с ароматной водой и кусочками стекла от бутылька.

– Ты – НЕ МАТЬ! – он заорал в свое разбитое отражение, подавляя желание ударить его кулаком. Впервые за долгие годы он ощутил силу и кровь, что переливается в его сухих мышцах плеч, рук, груди. – Я не знаю, кто ты. Но ты – не она. Моя мама прекрасна. Моя мама добра. Моя мама была любящей. Моя мама никому не желала зла. Моя мама… моя… мама…

Упав на колени, он подполз к своей кровати и, уткнувшись лицом в одеяла, разрыдался громко и горько, впиваясь пальцами в мягкое, свежее постельное белье. Слезы пропитали покрывало, он стал захлебываться, но не прекращал громкие, воющие рыдания. Срываясь на крик, раздирающий горло когтями, Марк пытался выпустить через рот и мокрые глаза колючий ком мыслей, осевший в голове, но они не уходили. Они клубились змеями, передвигались, царапали его изнутри, но не уходили.

Стук в дверь. Сильный, но не дерзкий. Уверенная, сухая, тяжелая рука, не знакомая Марку.

«Не открывай».

– Да пошла ты, – Марк, не утерев лица, не убрав волосы с мокрого лба, не накинув на себя одежды, отворил дверь широко, нараспашку. На пороге стоял незнакомец, которого юноша сквозь пелену мокрого взгляда сначала не узнал, а потом, все-таки протерев лицо небрежным жестом, разглядел советника Миркула. Он в своем одеянии-халате, расшитом золотыми нитями, не выражал ни беспокойства, ни удивления. Лишь вежливо и тепло улыбался и спокойно глядел на юношу снизу вверх.

– Господин Марк, я прошу простить, что помешал, но дело неотложное.

– А ты точно не ошибся комнатой? – несмотря на вопрос, Марк отшагнул от двери, разрешив советнику войти. Он прошагал по осколкам разбитого зеркала, посмотрел на стол с перепачканными кляксами бумагами и беглым взглядом окинул книги.

– О, изучаете наш диалект? Да еще и по стихотворениям. Нелегкий путь, но похвальный.

– Что хотел? – Марк чуть не пихнул советника плечом, занимая место за столом. Развернув кресло так, чтобы хорошо видеть гостя, Марк тяжело опустился в него, вальяжно раскинув ноги и руки. Ни страха, ни стыда юноша не испытывал; в какой-то мере он даже почувствовал радость от присутствия Миркула, ведь его наличие здесь, в его покоях, отвлекало юношу от того клубка колючих змеиных мыслей. Об одиночестве, о любви, о Маре.

Советник, поправив влажное покрывало на кровати, сел на краешек, подобрав полы своего халата и разгладив складки на коленях. Он тоже не выглядел растерянно и смущенно; напротив, состояние Марка, да и бардак в его комнате, как будто виделись ему обычными и ожидаемыми.

– Сразу к делу, да? – он улыбнулся, и, о боги, сколько яда было в этой улыбке! Марк нахмурился: амулет на его шее вдруг снова стал источать тепло. Но Мама молчала. – Я вижу, что не ошибся в том, что с княжной Мареной вы близки. Ведь иначе чем объяснить ваше… угнетенное состояние накануне ее отъезда.

– Она еще не приняла решение.

– Боюсь, что приняла. Марена, пусть и юна, все же осознает ответственность перед своей крепостью. Союз поможет вашему городу встать на ноги. Даст деньги, торговые контракты, продукты, солдат, рабочую силу, новых мастеров. Она не откажется от переезда, даже если не хочет этого.

– Она выбирает тебя? Она так сказала? – Марк напрягся, чуть двинувшись вперед в кресле. Его кулаки непроизвольно сжались, а мышцы напряглись настолько, что на лбу начали проступать вены. Миркул какое-то время молчал, с непонятным удовольствием разглядывая юношу, а Марк уже прокручивал в голове возможные сценарии развития: убить Миркула. Спрятать тело. Нет, нет… в саду не выйдет. Сначала под кровать. Или выбросить в окно? Нет, нет, найдут…

«Спокойнее, милый, спокойнее, не торопись».

– Боюсь, что она не выбирает моего князя, – Марк мгновенно расслабился и снова начал дышать. – Пока что. Сегодня у нас запланирован ужин. Я приложу все усилия, чтобы сердце княжны склонилось в нашу сторону, но… я все же хочу перестраховаться. И поэтому я пришел к вам, господин Марк. С предложением.

– Тебе нечего мне дать, – Марк демонстративно закатил глаза, снова расслабившись в кресле. Миркул, понимающе улыбнувшись, поднялся с кровати и, подойдя к Марку, протянул ему ладонь для рукопожатия.

– Что ж. Жаль, что вы не захотели выслушать моего предложения.

Марк отрешенно, всеми силами демонстрируя равнодушие и презрение, протянул ему руку в ответ. В этот же момент Миркул, резко притянув Марка к себе с неожиданной силой и прытью, свободной рукой схватил амулет на его шее и с легкостью порвал бечевку, на которой тот держался. Отскочив, ловко, как кот, советник поднял руку с крепко сжатым амулетом над головой быстрее, чем Марк успел подняться в кресле.

– Дернетесь – и я сломаю вашу игрушку, – сказал советник. Марк замер, остолбенел, так и не встав с кресла. Его сердце перестало биться, а дыхание перехватило от ужаса и пустоты, вдруг нахлынувшей на его голову. Горячий пот мгновенно стал холодным, по телу пробежали скользкие пальцы мурашек, в горле встал немой ком.

Пустота и страх охватили Марка. Он никогда не ощущал ничего подобного.

– Я слушаю, – одними губами произнес юноша, не осознавая собственной речи.

– Вот так. Видите, дать я вам ничего не могу, а отнять – могу, – Миркул опустил руку, но по крепко сжатому кулаку было ясно, что он все еще может раздавить деревянное перышко без усилий. – Любопытная игрушка у вас, господин. Уж не знаю, как вы привлекли внимание такого духа, но заточить его уж точно непросто. Если, конечно, дух сам того не захочет по каким-то причинам. Ну, тогда к делу.

Миркул двинулся к двери. Мягко, осторожно похрустывая осколками зеркала и не сводя глаз с Марка.

– Я верну подвеску завтра утром, если ты сделаешь все, как я скажу. Я видел, что ты водишь дружбу с капитаном стражи и одним из ваших воевод. Сделай так, чтобы стража всего дворца в эту ночь испарилась. Не знаю… закати им праздник. Отправь в бордель. Прояви фантазию! – Миркул больше не улыбался. Марк в оцепенении смотрел на него искоса, боясь сделать лишнее телодвижение. – Это в ваших же интересах, ведь если останется стража, я все равно сделаю все, что захочу, но будет очень много трупов. Не исключено, что и вы будете среди них. Понятно, молодой человек?

– Что ты, лыхонь тебя возьми, задумал? – Марк процедил это сквозь зубы, чувствуя, как голова на плечах начинает трястись от напряжения, с которым двигаются его губы и челюсть. – Если хоть волос с головы Мары…

– Мара – драгоценная жемчужина и дар этому миру, мой друг, мы в этом отношении к ней так похожи, – свободную руку Миркул положил на дверную ручку. – Она будет цела, невредима и в безопасности. Куда большей безопасности, чем есть сейчас.

– Тогда что ты задумал, я не понимаю, – наконец Марк нашел в себе силы слегка повернуть голову к Миркулу, так, чтобы видеть его лицо. Его выражение не изменилось: прежняя приветливая улыбка и лучики в уголках глаз.

– Хм. Пожалуй, здесь наши с вами желания снова совпадают. Удивительно, все-таки кое-что я могу вам дать, – Миркул приоткрыл дверь, готовясь выскользнуть наружу. – Я убью Дауда.

– Все же у вас чудесные места.

Илай ласково говорил с Марой, пока они прогуливались по вечернему саду. Она с особой внимательностью смотрела по сторонам: на холодное небо, покрытое розовеющими облаками, напоминающими молодые наливные яблоки; на еловые лапы, стелющиеся вдоль дорожек; на кусты и лиственные деревья, где только начали набухать почки. Мара не успеет увидеть расцвет весны, не ощутит скудное, но ласковое солнце, не пробежит босиком по цветному земляному пологу. Этот сад больше ей не принадлежал.

Илай подал ей руку, когда они взбирались по мостику через совсем обмельчавший пруд. Помощь ей, все детство носившейся по этому мосту, была вовсе не нужна, но внимание, оказываемое тактично и ненавязчиво, всегда оказывалось приятным.

– Независимо от моего выбора, я буду тосковать, – задумчиво произнесла она, остановившись на середине моста и заглянув в мутную ледяную воду пруда. Дрожащее отражение слезливо смотрело на нее в ответ.

– Тоска по дому – одна из самых сильных наряду с потерей близких людей, – улыбаясь, Илай держался на почтительном расстоянии от Мары, но все же был достаточно близко. Ей не было некомфортно рядом с ним, она не ощущала опасности и тревоги и даже могла подпустить его ближе, чем прочих. – Когда я воевал, я безумно истосковался по своему подземью. И хоть я всю жизнь провел там, раз или два в день выходя на поверхность, я понял, как мне близка и дорога моя крепость, пепельная земля над ней. А ведь поначалу я безумно радовался южной жаре и тому палящему солнцу.

– Илай, не усугубляйте мою печаль, – Мара чуть улыбнулась, из-за прядей волос поглядывая на старика.

– Вы и без меня знаете, как это тяжело. Но знайте также, что я разделю с вами тоску. И кроме того, Сгоревшие земли всего в шести днях езды. Вы будете навещать крепость тогда, когда пожелаете.

– Добрый друг, вы говорите так, словно я уже приняла решение, – она сделала шаг назад, но в движениях плеч и стана проскальзывала девичья игривость, заметная глазу старого князя. – У меня еще три кандидата, кроме вас. И, может быть, какой-нибудь тайный любовник, как туз в рукаве.

– Ничуть не хочу ограничивать ваши решения, – он слегка, сипло рассмеялся в бороду. – Юноша Кир – самый опасный мой конкурент. Или, быть может, загадочный южный князь больше отзывается вашему сердцу?

– Вы говорите о нем с осторожностью, – Мара приметила легкое, едва уловимое изменение в его голосе.

– Да, с Хрисош мы воюем на одной стороне. Формально. – Илай задумчиво пригладил бороду. – Хотя они в большей мере держатся особняком от основных боевых действий, пуская в ход Алых солдат лишь тогда, когда сражения подходят близко к их стенам. Их богатство и мощь уже давно могли бы переломить ход войны, но Хар-Шалай будто сдерживает свои силы.

– Подозреваете его в чем-то?

– Ох, дорогая моя Марена, не хотелось бы посвящать вас в эти военно-политические нюансы, но ваше любопытство похвально. Южане в целом обладают горячим нравом, и раз уж они не влетели в сражение с разбега с воинственным кличем, значит, у них на то крайне веские причины. Догадки распространять не буду, все же вы принимаете гостей Пустынной крепости.

– По советнику Миркулу не сказать, что у него горячий нрав. За все то время, что мы с ним общаемся, он показался мне спокойным и рассудительным, даже… человеколюбивым.

– На то он и советник. Холодная голова важна, когда сердце полыхает.

День все больше близился к вечеру. Распрощавшись с Илаем, Мара поспешила переодеться к ужину, который должен был пройти наедине с советником Миркулом. Матушка выделила каждому из князей по несколько прогулок и по одному уединенному свиданию, чтобы Мара могла без стеснения пообщаться с кандидатами, без посторонних глаз и ушей. Служанки уже приготовили ей несколько нарядов, из которых девушка выбрала самое теплое и простое платье, закрывающее шею, плечи и руки. Выгнав прислугу, она взялась переодеваться самостоятельно.

– Илай кажется мне хорошим мужчиной, – неожиданно произнес Дауд. Эти дни молчание, часто повисающее между ними, звучало по-особому. Напряженно, недосказанно, пусто.

– Он ровесник моей мамы. А она немолода. – Мара неловко затянула корсет. Ей не понадобились служанки, ведь затягивать его туго она не собиралась. – Хоть ты и прав. Он добрый. Вроде искренний.

Они переглянулись с какой-то скрываемой печалью.

Стол был уже накрыт. Миркул встретил ее с поклоном, поцеловал руку, выдвинул кресло, хоть на то здесь стояли слуги. Подали утку, запеченную с грушами. Виночерпий подлил Маре вина, и она жестом велела оставить бутылку на столе. Усталость копилась всю эту неделю, и завтрашним вечером настанет ее пик. А пока Мара, изображая расслабленность и леность, улыбалась и кивала всему, о чем говорил советник.

– Я полагаю, решение вы приняли, – он подлил ей в полупустой бокал еще белого вина. Мара пила быстро, забываясь о манерах и об облике благопристойной девицы.

– У меня еще почти сутки. Завтра вечером и узнаете. – Игриво улыбаясь, Мара отрезала кусок утки.

– Уверен, в глубине сердца вы решили еще в первый день, – Миркул чересчур серьезен. – Пустынная крепость блистает золотом и горит красным камнем, но с вашими усилиями она преобразится в невероятное произведение искусства.

– А вы уверены в себе, – Мара продолжала настойчиво улыбаться, выискивая на лице Миркула хотя бы тень игривости, но он оставался серьезен. Более того, глядя в ее лицо, он смущал Мару, словно изучая его, стараясь найти в ней что-то важное.

– Я уверен в достоинстве моего князя Хар-Шалая. А вы?

– Разумеется, я верю в его достоинство, как и в достоинство всех других князей. Это не означает, что я уеду с вами.

– Ваши подруги и прислуга наверняка уговаривают вас отправиться на юг. Это мечта северянок, я слышал.

– Не знаю о таких мечтах, – она откинулась в кресле с бокалом в руке. – Моя сестра и впрямь уехала туда, но на войну, вслед за возлюбленным. А подругами я не обзавелась.

– Как же так, – он удивленно вскинул брови. – Кто же для вас служит добрым плечом?

– Дауд, – Мара кивнула на стража. Столкнувшись с его взглядом, она заметила едва скользящую обеспокоенность желтых глаз. – А в детстве у меня был друг.

– Нефилим и юноша, значит, – Миркул задумчиво жевал мясо. Теперь Мара заметила: он не притронулся к своему вину, а она опустошила почти всю бутылку. Поджав губы, девушка решила, что лучше ей говорить поменьше. – Интересный выбор. Связано ли это с вашими особенностями?

– О чем вы говорите? – Мара настороженно отставила бокал.

– Вы с трудом смотрите людям в глаза, нервничаете в обществе, стараетесь закрывать тело одеждой, хотя в вашем нежном возрасте девушки, напротив, упиваются своей красотой. Не смеетесь, натянуто улыбаетесь. Вы образована не по годам, значит, все детство провели за книгами, и ваше знание нашего диалекта тому подтверждение. Много молчите. А когда говорите, то заметно, что ваша речь заготовлена. Что это, если не особенности? Болезнь? Расстройство?

Мара потупила взгляд. Зубы ее сжались так плотно, что она услышала скрежет, но не смогла разжать челюсть.

– Я смутил вас? Прошу простить. Посчитал, что моя наблюдательность похвальна в ваших глазах, но, кажется, перегнул. Приношу сердечные извинения, госпожа Марена.

«Засунь свои извинения себе…», – подумала Мара, но ничего не сказала. Инстинктивно улыбнулась, но тут же отпустила улыбку, понимая, что она уже ни к чему. Подобрав полы платья, она поднялась с кресла, не дожидаясь помощи прислуги. Миркул подскочил следом, но Мара жестом велела ему оставаться на месте. Дауд мигом оказался рядом с ней, и она, положив руку ему на плечо, мутными глазами взглянула на советника.

– Я перепила. Благодарю за встречу.

– Я провожу вас?

– Дауд проводит. Нет нужды.

Страж придерживал ее за руку, когда они покинули комнату. За дверями Мара тут же выпрямилась и одернула платье. Она вовсе не была пьяна и не чувствовала себя нехорошо, но щеки и уши у нее горели.

– У вас все в порядке?

– Да. Идем отсюда. Мне тошно.

В ее покоях темнота. Мара долго лежала в кадке с водой, а еще дольше терла свою кожу жесткой мочалкой, пытаясь отмыть этот день. Грязь, грязь повсюду: на ее ладонях и кистях рук, на ее шее, груди, на ее щеках, губах, бедрах. Когда она наконец вылезла из уже остывающей воды, то на ее белой коже появились красные расчесанные полосы. Вернувшись в холод комнаты, Мара не поспешила лечь под одеяло. Сначала расчесала слегка влажные волосы, задумчиво, мягко. Посмотрела на себя в зеркало. Ведь и правда, она юна, свежа, в белом ночном платье из упругой шерсти. Волосы опутывали ее, как мраморную фигурку.

Сквозь шторы уже не пробивался свет. Темнота бархатно расположилась на кремовых простынях. Они свежо захрустели, когда девушка присела на край кровати, все еще перебирая пряди волос.

– Я и впрямь выйду замуж за старика, – пробормотала она. – Он добр. Но он старик.

– Вы могли бы выбрать Кира, хоть я и вижу, что он вам не по душе.

– Кир будет жить долго и, может быть, переживет меня. Как долго не настигнет меня смерть, если каждый день я буду проводить в несчастье? – И Дауд, и Мара говорили тихо, словно десятки ушей направлены на эту комнату. Но за стенами такая тишина, точно дворец оставил внутри себя только Мару и Дауда – и только в эту ночь. – Илай постарается сделать меня счастливой. Проживет еще от силы лет двадцать, власть Сгоревших земель перейдет мне. И Еловая крепость тоже под моей рукой. И тогда я, правительница двух крепостей, выйду за тебя замуж. И никто не посмеет мне возразить, потому что выше меня только богиня Всежива.

Она мечтательно и кротко взглянула на Дауда, удостоверившись, что он глядит на нее тоже. Усмехнувшись собственной расчетливости, она жестом пригласила Дауда сесть рядом, и он сел. Близко, но все еще отстраненно.

– Вы юна. Вы станете старше и познаете мужчин. Ваши идеи навязчивы, пока вы заперты здесь, как птица в золотой клетке.

– Правда в том, Дауд, что я не хочу никого познавать, никогда не хотела. Я не люблю людей. Я жалею их, бесконечно сострадаю, виню себя в их несчастьях, а во многом и завидую такой свободе, которой у меня никогда не было. Еще я боюсь. Миркул прав, я боюсь людей. Жалею и боюсь – это не про любовь. А тебя я люблю. Я всем доказываю, что ты человек, но, может быть, я тебя и люблю за то, что ты не человек. Ты что-то лучшее.

– Так говорил старик-алхимик. Что нефилимы не люди, они лучше людей.

– И Миркул.

– Я не считаю так. Я служу вам и не создан считать себя высшим созданием.

– Дауд, милый, – она положила свою ладонь на его, – не одергивай руки, прошу тебя, так одиноко и страшно мне впервые. Ты не невольник. Твой разум свободен. Я вижу, как в тебе живут эмоции, как ты умеешь чувствовать. Ты добр ко мне не из долга, как бы ты это ни отрицал.

– Я живу договором, – мягко, ненавязчиво, он убрал свою ладонь из-под ее руки, намеренно не замечая недовольства Мары. – Есть вещи незримые вашему глазу.

– Договором. Я даже не видела этот договор, хоть и ставила свою подпись.

Не говоря ничего, Дауд поднялся и снял с себя камзол, бросив его на прикроватный столик. Затем через спину стянул с себя рубашку-безрукавку. Мара отодвинулась на кровати так, чтобы он мог сесть перед ней. В окутывающем полумраке она приблизилась лицом к его широкой белой спине почти вплотную, чтобы разглядеть буквы, вяло складывающиеся в слова. Коснувшись самыми кончиками пальцев слов, расположенных у его шеи, ощущая выпуклость тонких шрамов, она задумчиво протянула первую прочитанную фразу:

– Договор устанавливает порядок отношений нефилима номер четыреста двадцать… четыреста десять? – она запнулась, осмысливая это. Ее пальцы водили по ледяным буквам его кожи, спускаясь ниже. – Нефилим обязан…

Она снова запнулась, сощурив глаза. Но лампаду зажигать не хотелось, словно свет нарушит тишину этой комнаты и дворец снова оживет, наполнившись людьми.

– Договор устанавливает порядок отношений нефилима четыреста двадцать и княжны Еловой крепости Марены, дочери Рагнеды, – Дауд монотонно и неожиданно голосно (он говорил также, как обычно, но голос в голове Мары отчего-то звучал громом). – Нефилим обязан: защищать княжну ценой жизни; оберегать ее физическое тело и душевное состояние от возможных травм и опасных ситуаций; предпринимать все возможные действия для поддержания благополучия подопечной; не нарушать личных границ подопечной против ее воли; не ограничивать свободу передвижения, мышления, действий подопечной, но в рекомендательной форме ограничивать нежелательные взаимодействия; находиться рядом с подопечной на расстоянии пяти нефилимских шагов в бытовой ситуации, на расстоянии максимум двенадцати шагов в ситуациях, требующих отдаления; всегда держать подопечную в поле зрения, если она не требует интимности в ситуации, такой как умывание, переодевания, лечение, секс – в данном случае находиться на расстоянии, предусмотренном в ситуациях отдаления. В случае гибели подопечной нефилим обязуется самоустраниться. Договор подписан мастерами Нам-Карк’хтагх со статусами «Отец» и «Мать». Подпись княжны Марены. Подпись попечительницы княгини Рагнеды.

Когда он дочитал, в ушах Мары ещё какое-то время звенела тишина. Ее ладони лежали у него на спине, медленно разливая тепло по заледенелой коже. Мара прислонилась лбом меж его лопаток, и Дауд обнаружил ее лоб горячим.

– Ты в рабстве. Все это время ты в рабстве.

– Госпожа, – Дауд хотел обернуться, но Мара все еще опиралась на него головой и руками. Встрепенувшись, она отодвинулась, и страж все-таки повернулся к ней лицом, подогнув под себя одну ногу. Он выглядел до смешного уязвимо и человечно. – Вы сами причисляете меня не к людям. Так и не судите по человеческим меркам. Нефилимы не бывают в рабстве. Мы не имеем свободы воли, как вы не имеете жабр или крыльев.

– Ты заблуждаешься, – ее глаза отчетливо блестели в темноте, и это был не влажный блеск от разочарования, а блеск, полный энтузиазма и осознания своей правоты. – Я вижу, что ты тяготеешь к свободе, к чувствам. Я не верю, что все это было ради… ради моего, прости, как? Душевного состояния? Я знаю тебя столько лет, Дауд! Ты меняешься. Ох, если бы… если бы я только знала, я бы припасла сектантской кислоты и выжгла бы этот договор с твоей спины, чтобы ты наконец-то понял!

Испугавшись собственного голоса, вернее, его громогласности, Мара затихла и безжизненно опустила руки.

– Его ничем не свести. Но быть может, вы правы. Ваше желание поучаствовать в моей жизни вызывает что-то. Не знаю, как это назвать.

– Чувство. Благодарность? Радость? Тепло?

– Тепло. Да.

Мягко перехватив руку Дауда, она поднесла его черные пальцы к своим губам. Дауд, замерев, потянул на себя, но Мара настойчиво прижалась к ним, в неясном полусне закрыв глаза.

– Не отвергай меня, – прошептала она. – Завтра я уеду с Илаем.

– Я буду рядом с вами, это ничего не меняет.

– Я буду гулять с мужем, говорить с ним, есть, спать. Я долго не буду чувствовать того счастья и спокойствия, какое получаю наедине с тобой. Дауд. Я люблю тебя.

Она обвила его шею руками. Дауд не отстранялся, но и не приближался к ней, лишь смотрел недоумевающе и нерешительно.

– Если не хочешь, отстранись, и мы не вернемся к этому. Если не должен, то забудь о долге.

 И он мягко, осторожно, словно боясь повредить девушку, обнял ее за талию обеими руками. Приподнявшись на коленях, она прислонилась своей щекой к его щеке, и Дауд не оттолкнул ее, а только крепче вжал в свое тело. Большего ей не нужно – тепло залило тоску в груди огненным потоком, голова стала теплой и пустой от тревоги, страха неизвестности, от печали, горести, от всего прошлого. Ей стало так хорошо, как было только в детстве. В солнечном, летнем детстве.

Его холодная кожа быстро нагрелась об ее щеки. Чуть отстранившись, она погладила его лицо, шею, провела пальцами даже по векам, и он послушно закрыл вечно немигающие глаза, очертила скулы и положила ладони ему на плечи. Чистый, красивый и такой живой – Дауд, возлюбленный.

Не зная собственного чувства, Дауд погладил ее волосы. Мягкие, пушистые, немного мокрые. Запустил руку глубоко в пряди, ниспадающие между его пальцев, Мара податливо склонилась к его плечу, как ласковая, трущаяся кошка. Ее маленькое сердце трепетало и расходилось уловимой только ему вибрацией по его телу.

За окном колыхался сад. Распустившиеся цветы с недоумением поднимали свои бутоны к луне, словно вопрошая: где же солнце? Отчего мы проснулись сегодня? Деревья выпустили листья из почек, сочные, налившиеся светом и водой. Груша, вишня, яблоня – все давали насыщенные плоды, они падали на землю от собственной сладости в шумящую на холодном весеннем воздухе высокую траву. Холодная весна с недоумением замерла среди буйства ночной природы, не зная, завоевать ей обратно свой сад или уступить.

Сколько времени? Чернота не рассеивалась, словно ночь остановилась, окаменела, будучи одновременно испуганной и завороженной от увиденного. Дауд лег рядом с Марой. Короткие локоны липли к ее щекам, длинные раскинулись так далеко, что Дауд лежал на них, как на паутине. Улыбнувшись, Мара уткнулась носом в его плечо.

– Спи со мной. Не вставай.

Дауд закрыл глаза и, повинуясь приказу, уснул.

А когда открыл их, на долю секунды не мог понять: что разбудило его? Перед ним – спящее, умиротворенное лицо Мары. Он слышал ее сердцебиение, ее ровное, тихое дыхание. Темнота все еще густо нависала над комнатой, но что-то изменилось в ней.

Что-то не так с Даудом.

Слишком поздно. Он поздно услышал громкие шаги за дверью. Поздно учуял кислый запах Алого металла. Подскочив на кровати, он успел лишь схватить с пола копье. Дверь с грохотом открылась, слетая с верхних петель. Мара проснулась, прижала к груди одеяло, прикрывая свое голое тело. Свет лампад залил комнату и ослепил ее глаза, но даже так она видела перед собой красный.

Красный. Красный. Та ночь промелькнула у нее перед глазами: в окно врывался нефилим, в двери лезла стража, Дауд отбивал ее от наемников. Галая погибла, ее голова катилась по красным коврам. По красному полу. По красным ступенькам, стенам и потолку.

Теперь в двери ввалилась Алая стража. Дауд замахнулся копьем на первого из них, целясь тонким наконечником на узкий стык между доспехом и шлемом. Но его маневр прервал другой страж, быстро, несмотря на тяжелый доспех, зашедший справа. Меч вышел из Дауда сбоку, разрубив его туловище. Дауд набросился на врага с яростью, свойственной разозленному зверю. Правой рукой он оттеснил несколько стражей, а когти левой вошли в доспех, вонзились в каменную плоть Алого солдата; затем Дауд дернул на себя с такой силой, что красный нагрудник оторвался от стражника с кусками мяса. Мара услышала его хрип, напоминающий крик из-под маски, но он был приглушенным и едва слышимым.

Мара попятилась на кровати, завернулась в одеяло и забилась в дальний угол комнаты. Бессилие положило тяжелые лапы на ее плечи, и она, метаясь взглядом от наплывающих Алых солдат, до Дауда, пыталась раскрыть до скрежета сомкнутую челюсть, чтобы закричать.

Алая стража набросилась на Дауда кровавым потоком. Белая сукровица капала из его порезов; не бой, а бойня раскрывались перед ее глазами: дюжина солдат валила в комнату алой рекой. Они наступали на мясистые тела двух поверженных воинов, выставляли вперед клинки и такие же красные щиты. Дауд отбивался, мастерски орудуя копьем и когтями; когда же ему отрубили правую руку (красное лезвие с такой легкостью вошло в его плоть, словно он сделан из масла), ладонь не разжала копье, и они упали вместе, громко зазвенев о каменный пол; Дауд разверз свою пасть и впился зубами в голову одного из воинов, дернул на себя, отчего мышцы и сухожилия на его шее словно растянулись; голова оторвалась от тела с мокрым, громким звуком и стукнулась о стену. Шлем не отвалился от головы. Он намертво склеен с щеками, губами, веками человека.

Лезвия входили в тело нефилима, как в мягкую перину. Ему отрубили вторую кисть, корпус едва держался на изрубленных мышцах. Один из мечей чуть не вошел в шею Дауда, его ноги подкосились, и он повалился на пол. Его придавили ногами, которые он, изворачиваясь, рвал зубами.

На глазах Мары навернулись слезы, и она бросилась к нему, откинув одеяло, невзирая на Алую стражу. Попыталась растолкать их руками, но они окружили его бессмысленное, безрукое, израненное туловище, не обращая на княжну никакого внимания. Они тыкали мечами в его тело, рубя и уничтожая его до белой густой влажной массы, из которой лишь торчали изломанные черные кости. Дауд, глядя на нее уцелевшим глазом, что-то пробормотал. Никто и никогда бы не расслышал его слов, но Мара ощутила их своей кожей: отвернитесь, отвернитесь.

– Нет, нет, нет! – крик перешел в вой. В ее тонком, звенящем голосе лился гнев тысячи весенних гроз. Сад за окнами на мгновение встрепенулся, качнулись травы, зашелестели деревья, и по их стволам перестали течь жизненные соки. Плоды, еще не упавшие на землю, повалились, а те, что уже налиты соком и лежали в травах, сгнили. Что-то исчезло в этот момент в природе, но что именно, никто не видел и рассказать не мог.

Миркул накинул на ее плечи халат; Мара наконец заметила его присутствие. Остервенело и яростно она посмотрела в его глаза, вцепилась руками в ворот его платья и со всей силы, что у нее была, вдавила его в стену. Халат свалился с ее плеч, а Мара кричала слова, оглушающие ее сознание:

– Я убью тебя! Я убью тебя! Ты умрешь! Я уничтожу тебя! Я клянусь всеми богами мира! Клянусь своей жизнью! Ты сдохнешь в муках, как падаль! Умрешь! Умрешь!

– Все, время вышло. Добивайте и уходим. – он произнес это, отклонившись от лица Мары, как от назойливого насекомого: сухо, безжизненно, как будто попросил прислугу подлить воды в стакан за обеденным столом. Затем, тряхнув девушку за плечи, без усилий закинул ее себе на плечо. Тут Мара впервые ощутила свою слабость: он, советник, равный ей по росту, в разы сильнее. Он мог бы сломать ей шею или оглушить одним ударом тяжелого кулака. Княжна хотела заколотить руками по его спине, но ее взгляду предстал труп Дауда: почти отсутствующее тело с вывернутыми наружу костями. Раскромсанные куски мышц. Руки, валяющиеся отдельно. Раздробленные колени. Лицо, изрезанное лишь наполовину, с раскрытой пастью направлено туда, в угол, где изначально в трусости и беспомощности укрывалась Мара.

Звон в ушах перекрыл все звуки, а по телу пробежал одновременно и жар, и холод. Голова наполнилась тяжестью, перед глазами расстелилась другая, новая, огромная и увесистая темнота, в которой она забылась.

За стенами ничего не изменилось. Тот же запах земли, дикой ели, зловещая чернота векового леса, рассматривающая путников. Где-то вдали бродили упыри. Пятеро всадников съехали с главной дороги и скрылись в еловых воротах, к которым вела едва проторенная, заросшая дорожка. Марк спешился и, помогая Энару, раскрыл навес над телегой, в которую был запряжен конь. Колят отпустил вожжи повозки и принялся помогать остальным солдатам.

С помощью остальных двух стражей они выгребли Дауда на землю. Пришлось придерживать его за голову, плечи, таз и ноги, чтобы удержать тело и не развалить его на части. Его бросили под черной высокой елью с древниа толстым стволом и трескающейся корой. Среди корней елки, если не присматриваться и глядеть издалека, Дауд даже выглядел живым.

Одну руку Марк расположил слева. Вторая все еще сжимала копье, и он осмотрел оружие поближе. Ньях-гарлах – так Дауд когда-то назвал этот черный, тяжелый металл. Юноша коснулся пальцев, сжимающих рукоять, постепенно, с некоторым усилием разгибая один за другим, пока вся ладонь не выпустила оружие. Взявшись за копье, Марк обнаружил, что его пальцы достаточно длинные, чтобы полностью обхватить его. Выпрямившись, он с нескрываемой тяжестью поднял копье и какое-то время удивленно держал его на весу. Мышцы напряглись и натянулись, старая рана дала знать о себе отдаленной, тупой болью, он не смог бы с лёгкостью замахнуться этим копьем, но держать какое-то время был в состоянии.

– Даже как-то жаль его, – задумчиво произнес Колят, глядя на останки нефилима. – Тем сильнее ощущается беспомощность, чем крепче рука. Ну, а этого куда?

В телеге лежал еще один труп – тучный мужчина лет пятидесяти, невысокий и полностью голый. Двое солдат по велению Марка подхватили его за руки и с тяжестью протащили по земле, разложив рядом с Даудом.

– Нет, положите брюхом прямо на его голову.

Солдаты повиновались. Глядя на эту картину, Марк отчетливо видел перед глазами башню алхимика, где тело Дауда, куда более целое, укрыто трупом старика. Юноша помнил, как челюсти нефилима двигались под этим телом.

– Да у него и рта толком не осталось, – Энар с непривычной брезгливостью искривил рот. – На кой лыхонь ему подкормка?

Марк должен был испытывать радость при взгляде на мертвого, отвратительного, ненавистного нефилима, но что он ощущал в итоге? Пустоту. Стыд. Отчаяние.

«Сдох. Гниль».

– Заткнись! – Марк вскрикнул, но его стражники не дрогнули. Колят лишь несколько огорченно потупил взгляд, а Энар вовсе предпочел сделать вид, что ничего не услышал. Марк, схватившись рукой за амулет, словно так он заглушал ее голос, тряхнул головой, быстро придя в себя. – Если он не восстанет, то и Мару нам не вернуть.

– Чушь. Речной, Горный и Сгоревший князья готовы выступить с войной на Пустынников, – Энар положил руку на плечо Марку. – Мы вернем Марену! Мы там всех на куски порвем, вот, даю тебе братское слово!

– Он вернет. – Марк не слышал Энара. Пустые, горячие слова не имели ни капли веса.

Они снова оседлали коней и бодрой рысью двинулись прочь, оставив Дауда в корнях вековой елки.

– И все же, заслуживаю ли я знать, кто ты такая? – он произнес это вслух, не стесняясь разговаривать сам с собой в присутствии стражи. – Скажи свое имя.

«Азорка».

Утром седьмого дня сад во дворце, огороды в деревне, посевы, коренья, плоды – все иссохло, сгнило и вымерло, словно природа лицезрела нечто ужасное, но не нашла иного языка сказать об этом.