Мне снился беспокойный сон. В нем я видела вороненка, только в этот раз он превратился совсем не в итейе Милоша, а в маму. Я душила собственную мать. Отчетливо видела, как краснели ее глаза, как синело и багровело лицо, как отчаянно она пыталась сделать хотя бы маленький вдох. В отличие от Милоша, мама вырывалась, скулила, била меня по рукам, пыталась царапать. Вновь я не отступила.

Пробудилась от голосистого крика. Окатывалась потом, продолжая утопать в пронзительном, громогласном, звонком реве, лившемся от самого сердца, до боли терзающем легкие, грудь, горло и связки. Несмотря на то что внутри все жгло, словно туда наживую заливали расплавленное золото, я продолжала вопить, оповещая весь мир о том, что той ночью мамы не стало.

Вернул к реальности звонок телефона. Это был папа. Он сообщил, что маму сразил сердечный приступ.

– Соболезную, – сказал, прежде чем завершить разговор.

Потеря близкого человека лишает рассудка. Опустошает. Это совсем не больно. Думала, будет колоть и резать где-то в сердце, а оказалось, это ощущение сравнимо с тем, будто из тела выкачали всю кровь, а вместо нее пустили холодную соленую воду. Когда хочется вытащить руками собственные вены или снять кожу, когда хочется вылезти из своего тела и забыть, что оно существует.

Терять близкого не больно. Это ощущается, как проснуться выморочной ночью в холодной постели и не суметь отогреться даже под одеялом. Ощущается, как внезапно оказаться посреди осиротелой пустоши, в которой нежарко и не морозно. В которой настолько сухо и серо, что единственное, чего хочется, – это зарыться под землю, не видеть, не слышать.

Терять близкого не больно. А хотелось, чтобы было больно. Лучше плотски чувствовать скулеж своего сердца, чем молчаливую, эфемерную тоску по тому, кого больше никогда не увидишь. С прибытием осознания, что вдруг резко не стало того, кто был рядом всю жизнь, что он внезапно исчез, без фальши и преувеличения все теряет всякий смысл. Брожу по сторонам, ищешь его, но он постоянно сбегает.

Может, сходить в пекарню? Как-то там был вкусный ягодный пирог.

Я оделась, уже стояла у двери, когда поняла, что на улице темная ночь. И никакая пекарня в это время не работает. Вернулась в комнату, прошлась по ней, словно выискивая что-то. Хоть какую-нибудь деталь. Подсказку, что я сделала не так. Почему вдруг моя мама?.. Умерла.

Моя мама. Умерла.

Никак не могла сложить эти слова в одно суждение. Между ними неизменно выступала мучительная пауза.

Присела на кровать. Никак не могла придумать, чем себя занять. Спать не хотелось. Окинула комнату отсутствующим взглядом, наверное, надеясь найти ответ произошедшему. За окном луна размытым пятном едва виднелась из-за высоких сизых облаков. Она молчала. Молчал дом. Молчала я. Никто не хотел отвечать почему же моя мама… Умерла.

– Эли? – послышался сонный голос со стороны дивана в гостиной.

– Томас, – зевнула я. Почему сквозь слезы хочется зевать?

– Ты в порядке?

В порядке? Никогда не отличалась блестящею способностью долго и сознательно скрывать эмоции. Рассекшая щеку большая слеза оповестила о том, что я вновь плачу. Не задавая вопросов, Томас просто подошел и обнял меня, а я легко дала волю надрывистым рыданиям.

– Моя мама, – выла я в перерывах между всхлипами. – Приступ…

– Мне жаль, – осмысленно сказал он так, отчего мне захотелось окончательно разорвать себя на крошечные кусочки. Чтобы перестала существовать Элисон Престон.

Лицо разгорелось, глаза заплыли, губы трескались. Я все рыдала и рыдала, впиваясь ногтями в ладони.

А потом миг. И вновь ничего.

Пыталась выдавить все, что осталось, но больше ничего не шло.

– Хочешь воды? – спросил Томас, когда судорожные вздохи стали реже.

Я кивнула, и он очень быстро организовал стакан, но, прежде чем всучить его, аккуратно усадил на диван, который еще был теплым от недавнего пребывания на нем Томаса. Жадно осушив стакан воды, положила голову на плечо Томаса так, будто между нами давно нет никаких границ. Мы не друзья и не пара. Мы просто мы. И от его близости мне было спокойнее. Настолько, что я вновь уснула.

Пальцы самовольно смяли первое, что попалось под руку, – это оказалось одеяло. Произвольные движения рук, тяжесть в голове, ком в горле, разъедающая пустота в груди. Вот как ощущается смерть близкого. Руки сами поднесли прохладную сторону одеяла к лицу, нос сам втянул запах. И в тот момент я разрыдалась. Протяжно, завывая, истерично. Прижимаясь к Томасу, изливала ту самую соленую воду, которая теперь заменяла кровь. Казалось, ее стало так много, что я едва не взорвалась.

По-прежнему было не больно. А хотелось, чтобы было больно. Отпустило.