Как использовалось понятие гражданская война в дни Февральского восстания? Забастовки, демонстрации, схватки протестующих с полицией, привлечение войск к подавлению беспорядков, разгромы магазинов, использование огнестрельного оружия, особая эмоциональная атмосфера на улицах столицы — все это делало применение названного словосочетания неизбежным.

23 февраля начались забастовки и демонстрации, толчком к которым послужили перебои с поставками продовольствия в столицу и панические слухи о надвигающемся голоде[273]. Волнения продолжились 24 февраля. Если ранее стачки и демонстрации оставались преимущественно явлением Выборгского района, то с этого дня протест охватил и другие части города[274].

Уличные события побудили Государственную думу обратиться к обсуждению продовольственного вопроса. Если члены кадетской партии А. И. Шингарев и Ф. И. Родичев выступали за создание министерства доверия и за передачу продовольственного дела в руки городской думы, то социалисты Н. С. Чхеидзе и А. Ф. Керенский шли гораздо дальше. Чхеидзе, лидер меньшевистской фракции, заявил:

Господа, приветствую всевозможные ваши радикальные резолюции, я поддерживаю все меры, но, господа, эти люди [правительство] действуют, когда нужно, с оружием. Мы не знаем, господа, это оружие не пущено ли уже в ход на улицах Петрограда? И вот, господа, тогда эти люди выходят на улицу с оружием в руках и объявляют гражданскую войну, готовят пулеметы, может быть, есть уже расстрелянные, то как быть с такими людьми? <…> когда эти люди выступают с оружием, когда проливают кровь уже здесь, внутри страны, а не там, на фронте, то вы вашими резолюциями ничего с такими людьми не поделаете. Я заявляю, господа, что улица заговорила. Единственное, что остается теперь в наших силах, единственное средство — дать этой улице русло, здоровое русло, идя по которому и организуясь, ей дана была бы возможность иметь то самое правительство, которое ей нужно[275].

Лидер меньшевистской фракции считал необходимым активизировать роль Думы и перейти к решительной борьбе с царским правительством не путем переговоров и вынесения резолюций о создании министерства доверия, а объединяясь с восставшими рабочими. Чхеидзе использовал слух о пулеметах, получивший затем большое распространение: расстрелов еще нет, хотя разговоры об использовании скорострельного оружия уже получили хождение[276]. Оратор играл на страхе перед гражданской войной для давления на членов Государственной думы, что обостряло конфликт Думы и правительства, которое, по мнению Чхеидзе, выступало в роли внутреннего врага.

25 февраля массовые протесты переросли в схватки демонстрантов с полицией, и власти решили применить вооруженную силу. 26 февраля войска открыли огонь по демонстрантам. Использование полков столичного гарнизона при подавлении «беспорядков» вместо умиротворения вызвало обратный эффект. 27 февраля солдаты запасных батальонов гвардейских полков взбунтовались, на улицах начались перестрелки[277].

Эти события побудили теперь и председателя Государственной думы М. В. Родзянко употреблять словосочетание гражданская война. Если Чхеидзе использовал страх перед гражданской войной для давления на депутатов, то Родзянко стремился влиять на императора, отправляя Николаю II телеграмму:

Занятия Государственной думы указом вашего величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому министерства внутренних дел и Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается[278].

Если Чхеидзе с помощью страха перед гражданской войной пытался побудить Думу занять жесткую позицию в конфликте с правительством, то Родзянко просил императора «вновь созвать законодательные палаты», распущенные царским указом 26 февраля, и приступить к созданию министерства доверия[279]. Содержание телеграммы Родзянко изложил членам Совета старейшин[280]. Показательно, что в «Известиях», издававшихся комитетом петроградских журналистов с 27 февраля, в качестве «Второй телеграммы председателя Гос<ударственной> думы царю» был опубликован текст, не содержавший упоминания гражданской войны[281]. Возможно, используя понятие гражданская война, Родзянко стремился воздействовать на императора, но вызывать чрезмерный страх у жителей Петрограда подобными сообщениями он не планировал.

Уже при сопоставлении двух приведенных выше высказываний о гражданской войне можно заметить разницу в ее понимании. Социал-демократ Чхеидзе, прибегший к словосочетанию гражданская война еще до того, как огнестрельное оружие было применено против стачечников и демонстрантов, когда войска еще были верны правительству, имел в виду гражданскую войну правительства и народа, которая могла перерасти в вооруженную борьбу. Родзянко же вел речь об уже начавшемся вооруженном противостоянии внутри армии, восстании солдат против офицеров. Именно после 27 февраля для описания событий все чаще начинает использоваться словосочетание гражданская война.

Попытки Родзянко добиться от императора уступок не увенчались успехом. Николай II направил на подавление восстания войска под командованием генерала Н. И. Иванова, который был назначен командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями.

Между тем посылка такого контингента в столицу, охваченную солдатским восстанием, таила опасность внутренней войны, что понимали и некоторые чины Ставки. Директор дипломатической канцелярии при Ставке Верховного главнокомандующего Н. А. Базили вспоминал о беседе с адмиралом А. Д. Бубновым и генералом Н. И. Ивановым, состоявшейся 27 февраля. Они полагали, что использование войск против Думы окончится неудачей, и выступали за политическое разрешение разрастающегося кризиса:

…было бы предпочтительнее искать почву для согласия с Думой и таким образом отделить относительно умеренное крыло от радикальных партий. Нужно было любой ценой избежать распространения гражданской войны, со всеми ее гибельными последствиями как для монархии, так и для продолжения войны и будущего страны. Пожилой генерал ответил, что он близок к тому, чтобы разделять наше мнение. Я счел своим долгом на следующее утро повторить генералу Алексееву то, что я сказал Иванову[282].

Если верить источнику, военачальник, посланный на усмирение восстания, не возражал против того, что его миссия должна быть ограничена, чтобы избежать гражданской войны, и такое мнение было известно начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву и самому Николаю II. Согласно показаниям Н. И. Иванова Чрезвычайной следственной комиссии, при последней аудиенции с царем накануне отъезда 28 февраля он, узнав о колебаниях в войсках Петроградского гарнизона, прямо заявил императору: «Ваше величество, я решил войска не вводить, потому что, если ввести войска, произойдет междоусобица и кровопролитие». Император согласился[283].

В тот же день, 27 февраля, Государственная дума стала склоняться в сторону более решительных действий. Ближе к вечеру был образован Временный комитет Государственной думы (далее — ВКГД)[284], который в ночь на 28 февраля заявил, что вся государственная власть переходит к нему. Восставшие полки стали заявлять о верности Государственной думе, начались аресты царских министров и сановников. Вечером в Таврическом дворце образовался Временный исполнительный комитет Петроградского Совета рабочих депутатов[285], объявивший о необходимости произвести выборы в Совет от заводов и воинских частей[286]. Лидеры Совета были настроены довести борьбу с монархией до конца. Социалисты разного толка, возглавившие Совет, пользовались поддержкой революционной улицы, их позиция оказывала воздействие и на ВКГД.

Лидеры ВКГД, которым стало известно об отправке войск под командованием генерала Иванова вечером 27 февраля[287], не могли знать об умеренных взглядах предводителя карательной экспедиции. Тем же вечером ВКГД выпустил ряд воззваний к населению Петрограда с извещением о взятии власти[288]. Кроме того, в ночь с 27 на 28 февраля комитет разослал телеграммы всем высшим военачальникам, включая начальника штаба Ставки М. В. Алексеева, о взятии власти в свои руки, о скором водворении спокойствия в тылу и восстановлении правильной работы правительства.

На следующий день, 28 февраля, М. В. Алексеев убеждал генерала Иванова не начинать активных боевых действий. По словам Алексеева, «Временное правительство под председательством Родзянко» взяло под контроль ситуацию в столице, а значит, «переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы»[289]. Как Иванов, так и Алексеев, вероятно, учитывали, что в распоряжении ВКГД есть военная сила — полки столичного гарнизона. Военачальники опасались «междоусобицы»: столкновения войск, лояльных царю, и сил, поддерживавших ВКГД.

Надежду на мирное разрешение кризиса высказывал и главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов. Вечером 1 марта он передавал императору через министра двора графа В. Б. Фредерикса, что в условиях мировой войны «вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны к тому времени, когда вся обстановка складывается для нас благоприятно»[290]. Генерал призывал «мирно и быстро закончить страшное положение дела»[291].

Таким образом, представители военного командования описывали внутреннюю войну как угрозу в условиях войны мировой; столкновения воинских частей, по их мнению, могли подорвать боеспособность армии и привести к поражению в войне[292]. Высшие военачальники были склонны пойти на компромисс с ВКГД и добивались согласия царя на уступки. М. В. Родзянко, ведший переговоры со Ставкой и командующими армиями, использовал страхи перед гражданской войной, которые испытывали военные. Вечером 1 марта, к моменту прибытия Николая II во Псков, где располагался штаб Северного фронта, революция уже распространилась на Москву, Кронштадт и Балтийский флот, что делало такие опасения в глазах военных еще более реальными. Командующему фронтом Н. В. Рузскому, заручившемуся поддержкой Алексеева, удалось убедить царя пойти на уступки: Николай II согласился образовать министерство, ответственное перед законодательными палатами, и отменил экспедицию генерала Н. И. Иванова[293].

Однако к 1 марта положение в Петрограде, равно как и соотношение сил в ВКГД, значительно изменилось[294]. Большинство комитета теперь решило добиваться отречения Николая II в пользу цесаревича Алексея при регенте — великом князе Михаиле Александровиче, брате царя. Сыграла роль и радикализация солдат и рабочих Петрограда.

К тому моменту, когда Николай II согласился на введение ответственного министерства во главе с Родзянко, лидеры ВКГД уже не удовлетворялись этим. Довести до армии новые требования столичных политиков предстояло председателю Думы, и ранним утром 2 марта во время переговоров с главнокомандующим армиями Северного фронта Н. В. Рузским он вновь использовал страх перед внутренними столкновениями для давления на собеседника. В то время как Рузский передал Родзянко предложение императора составить ответственное министерство во главе с председателем Думы, последний отвечал, что это предложение запоздало, происходит одна «из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко», и предупреждал, что «присылка генерала Иванова с георгиевским батальоном только подлила масла в огонь и приведет только к междоусобному сражению»[295]. Единственным выходом он называл отречение в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Таким образом, чтобы добиться мира в тылу и успешно продолжать войну, требовалось согласиться уже не только на ответственное министерство, но на отречение Николая II.

Во время разговора Рузский высказывал озабоченность подготовкой предстоящей весенней кампании в свете развернувшихся событий[296]. На весну 1917 года Россией совместно с союзниками по Антанте было запланировано наступление на всех фронтах, которое союзники рассматривали как последнее усилие на пути к победе в мировой войне[297]. Отвечая на опасения Рузского, Родзянко заверял: «Наша славная армия не будет ни в чем нуждаться»[298]. Тем самым, стремясь добиться нужного эффекта в разговоре с Рузским, Родзянко артикулировал главное ожидание военных: ведение войны будет продолжено до победы.

По завершении разговора с Родзянко главнокомандующий армиями Северного фронта уведомил о его итогах М. В. Алексеева. Начальник штаба Верховного главнокомандующего запросил мнения командующих армиями фронтов. Показательно, что в сохранившемся черновом варианте предписания имелась фраза:

Между тем, обстановка крайне серьезна. По имеющимся сведениям, в Царском Селе не осталось верных войск. Дворец занят войсками, и нынешнее сравнительное спокойствие в Царском Селе может быть каждую минуту нарушено, и царской семье грозит смертельная опасность. Отказ государя от предъявляемых требований (отречение. — Авт.) может повести к кровопролитному междоусобию и гибели России[299].

Начальник штаба полагал, что возвращение царя к идее карательной экспедиции может вызвать столкновение с верными ВКГД войсками и поставить под угрозу жизнь членов царской семьи. В итоговом документе, разосланном командующим фронтами, этой фразы нет[300].

Отголосок этой фразы, однако, находим в разговоре генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего А. С. Лукомского с генералом Ю. Н. Даниловым. Лукомский, сообщая Данилову, находившемуся в штабе Северного фронта, о просьбе Алексеева срочно разбудить императора и доложить о разговоре Рузского с Родзянко, говорил о том, что «выбора нет, и отречение должно состояться»[301]. Эту позицию Лукомский мотивировал так:

Если [царь] не согласится [на отречение], то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война; и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет[302].

Алексеев, по-видимому, не решился сообщать об опасности, грозящей царской семье, всем командующим фронтами, поскольку это могло бы иметь непредсказуемые последствия, но в то же время рассчитывал на то, что Данилов сообщит об этой угрозе Николаю II. Тем самым начальник штаба побуждал царя отречься[303]. Если Родзянко использовал страх перед гражданской войной для давления на генералов, то военные применяли тот же прием в отношении Николая II.

Пьер Жильяр, учитель детей императора, вспоминал о реакции Николая II на переговоры Рузского и Родзянко 2 марта: «Ответ думы ставил перед царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны; но это была гражданская война в присутствии неприятеля…»[304]

Опасность гражданской войны во время войны мировой становилась для военачальников важным аргументом в пользу отречения Николая II. Можно с уверенностью предположить, что именно такая позиция генералитета оказала влияние на императора. Показательно, что опасность внутренней войны артикулировалась и в ходе беседы Николая II с представителями ВКГД В. В. Шульгиным и А. И. Гучковым 2 марта. Император высказал опасение, «не отзовется ли это [отречение] некоторою опасностью», на что Гучков ответил: «Нет, ваше величество, опасность не здесь. Мы опасаемся, что, если объявят республику, тогда возникнет междоусобие»[305].

Впоследствии Гучков неоднократно заявлял, что, пойдя на добровольное отречение, царь спас страну от гражданской войны. Так, генерал У. В. Джадсон, прибывший в Россию в составе американской миссии Э. Рута, сообщая в письме жене о своих встречах с Гучковым, писал: «…именно г-н Гучков пошел к царю и потребовал, чтобы он подписал свое отречение — это потребовало, я бы сказал, некоторой смелости. Г<осподи>н Г<учков> считал, что революция неизбежна и что гражданская война произойдет, если отречение не будет подписано»[306]. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии в августе 1917 года лидер октябристов ясно артикулировал свое отношение к отречению:

Я считал чрезвычайно важным первый момент — добровольное отречение государя. Это облегчало все дальнейшие события: не вызвало ни насильственного свержения, ни гражданской войны, которой я опасался, так что я считал, что и это уже очень много. Дальше была его добрая воля — отречься в пользу того или другого[307].

Акцент Гучкова на добровольном отречении проясняют воспоминания генерала А. С. Лукомского:

Царь, ради спасения родины, и чтобы избежать междоусобицы и дать России возможность честно исполнить свой долг перед союзниками, отрекся от престола. Командный состав и рядовое офицерство, освобожденное царем от присяги, ради тех же целей признали Временное правительство и добросовестно и самоотверженно продолжали свою работу[308].

Иными словами, присяга царю побуждала искренних монархистов идти на гражданскую войну, вне зависимости от их желания, — и потому преодолеть междоусобицу могло лишь добровольное отречение.

Представление о том, что Николай II отрекся от престола ради того, чтобы избежать гражданской войны, было распространено и среди родных бывшего императора. Великий князь Александр Михайлович вспоминал, что 4 марта встретился с Николаем II и тот объяснил ему причины отречения. Первой из них он указал «желание избежать в России гражданского междоусобия»[309]. Как свидетельствовали люди из окружения царской семьи, и бывшая императрица объясняла мотивы отречения стремлением избежать гражданской войны[310].

Если верить воспоминаниям Лукомского, сам бывший монарх после отречения так прощался с чинами штаба Ставки в Могилеве 8 марта:

Государь вошел и, сделав общий поклон, обратился к нам с короткой речью, в которой сказал, что благо Родины, необходимость предотвратить ужасы междоусобицы и гражданской войны, а также создать возможность напрячь все силы для продолжения борьбы на фронте — заставили его решиться отречься от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича[311].

Убеждение, что отречение последнего российского царя позволило избежать гражданской войны, вышло далеко за пределы семейного круга Романовых, политических и военных лидеров России благодаря публикациям газеты Times. 3 марта (16 марта по новому стилю) британская газета сообщала читателям:

Великая революция, совершившаяся в России, и отречение царя от престола едва ли могут удивлять лиц, которые были знакомы с внутренним положением в союзной нам державе. Величайшая опасность заключалась в том, что царь не сумел оценить требования момента с достаточной быстротой и вступил в борьбу с революцией. Но он обнаружил достаточно государственной мудрости и бескорыстного патриотизма, сложив свою власть; он, как мы думаем, спас свой народ от гражданской войны и свою столицу от анархии[312].

На следующий день та же газета заявляла:

Не подлежит ни малейшему сомнению, что быстрое подчинение требованию Думы является теперь самым благоразумным шагом, который государь может сделать в интересах династии и ради сохранения монархических принципов. Сопротивление со стороны царя, несомненно, поведет к гражданской войне, которая, вне сомнения, осложнится анархическим возмущением. При таких условиях даже победа в войне и реставрация монархии обойдутся очень дорого. Что касается поражения, то оно принесло бы с собой изгнание всей династии и гибельные бедствия для всех верных друзей ее[313].

О стремлении избежать гражданской войны как мотиве отречения Николая II вспоминал и британский посол Дж. Бьюкенен[314].

Ожидания гражданской войны весной 1917 года оказали влияние и на позднейшие дискуссии в среде русской эмиграции. Споря о том, как монархисты должны были поступить в дни Февраля, некоторые обвиняли сторонников монархии в предательстве императора. В 1921 году кадет Б. Мирский упрекал лидера черносотенцев Н. Е. Маркова (2-го) в том, что монархисты оказались «трусливыми наемниками», отказались от верности монарху. Марков же отвечал, что, в отличие от Людовика XVI, «предательски плененный император не решился начать междоусобную войну, не решился сам, не приказал того нам»[315]. Монархистам не оставалось ничего иного, кроме как отказаться от борьбы с Временным правительством во имя победы России над Германией[316].

Эксплуатация страха перед гражданской войной оказалась действенным инструментом в ходе переговоров об отречении Николая II. Вместе с тем радикализация настроений в среде рабочих и солдат столицы, усугубленная приказом Родзянко о подчинении солдат офицерам и активностью левых социалистов[317], ставила перед думскими политиками уже иную проблему: вместо того чтобы добиваться отречения царя, они должны были думать о том, как уберечь монархию от ее радикальных противников, которые набирали силу. П. Н. Милюков, министр иностранных дел в формирующемся Временном правительстве, использовал для этого страх перед гражданской войной. Выступая с речью о составе Временного правительства перед собравшимися в Екатерининском зале Таврического дворца, лидер кадетов заявил:

Мы не можем оставить без ответа и без решения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентскую и конституционную монархию. Быть может, другие представляют себе иначе, но теперь, если будем об этом спорить вместо того, чтобы сразу решить, то Россия очутится в состоянии гражданской войны и возродится только разрушенный режим[318].

Известие об отречении монарха за себя и за сына в пользу Михаила Александровича вновь изменило расстановку сил. Милюков по-прежнему доказывал, что необходимо сохранить конституционную монархию, образовать Временное правительство со всей полнотой верховной власти, без участия во властной комбинации Государственной думы. Большинство же членов ВКГД склонялось к мысли об отречении Михаила Александровича. К этой группе примкнул и М. В. Родзянко: он полагал, что в случае отречения единственным легитимным органом власти останется Государственная дума.

Конкуренция политиков проявилась и в том, что понятие гражданская война Милюков и Родзянко употребляли для решения разных политических задач. Утром 3 марта Родзянко призывал генерала Н. В. Рузского к тому, чтобы манифест Николая II об отречении и о передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был преждевременно опубликован, мотивируя это тем, что «с великим трудом удалось удержать в более или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя, и весьма возможна гражданская война»[319]. Этим Родзянко обосновывал и необходимость задержать распространение манифеста в переговорах с Алексеевым — тем же утром 3 марта: «Предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому что кандидатура Михаила Александровича как императора ни для кого не приемлема»[320]. Если в первые дни революции в телеграмме Родзянко писал о начале гражданской войны как о свершившемся факте («Гражданская война началась и разгорается…»), то через некоторое время он рассуждал о ее возможности. Быть может, это была фигура речи, не наполненная конкретным содержанием, но более вероятно, что на использование понятия влиял политический контекст и те задачи, которые председатель Думы перед собой ставил.

27 февраля, когда в Петрограде повстанцы и лояльные военнослужащие стреляли друг в друга, а солдаты восставали против офицеров, ситуация казалась более опасной, чем 3 марта, хотя риск ее обострения продолжал существовать. Как мы видели, Родзянко использовал тему гражданской войны и в переговорах с Николаем II, и в переговорах с Рузским и Алексеевым. Поскольку генералы боялись междоусобицы, он продолжал эксплуатировать страх перед внутренним вооруженным конфликтом, сообщая Рузскому о солдатском бунте. В то же время Родзянко описывал и более предпочтительную комбинацию власти: действие ВКГД и Временного правительства при одновременной работе законодательных палат до Учредительного собрания, — заверяя Алексеева, что «только что сказанная комбинация внесла уже значительное успокоение, и только при ней возможно надеяться на возвращение дисциплины воинских частей и общее успокоение населения»[321].

В тот же день эту позицию Родзянко Алексеев донес до командующих фронтами: «С регентством великого князя и воцарением наследника цесаревича, говорит Родзянко, быть может, помирились бы, но кандидатура великого князя как императора ни для кого не приемлема и возможна гражданская война»[322]. Таким образом, используя страх генералов перед гражданской войной, Родзянко продвигал собственную политическую линию. До определенного времени ему это удавалось: как отмечает Ц. Хасегава, разрыв между пониманием начальником штаба Ставки ситуации в Петрограде и реальным положением с определенного момента оказывал влияние на ход революции, давая возможность Родзянко манипулировать информацией в своих политических интересах[323].

Опасность гражданской войны всерьез обсуждалась и в ходе совещания Михаила Александровича с членами Временного правительства 3 марта. Много позже А. И. Гучков в разговоре с Н. А. Базили описал позиции участников совещания: «Все говорят о междоусобиях и гражданской войне»[324]. Базили сделал примечание к этому воспоминанию, характеризуя позицию А. Ф. Керенского: «Заявил, что гнев рабочих и солдат направлен прежде всего против монархии, и любая попытка сохранить ее вызовет гражданскую войну, еще и осложненную внешним конфликтом»[325].

Можно допустить, что, готовя свои воспоминания, Базили что-то исказил, но эти сведения подтверждаются и другими источниками. В. В. Шульгин, участвовавший в совещании, так передал речь Керенского:

Я знаю настроение массы… рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии… Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала… И это в то время… когда России нужно полное единство… пред лицом внешнего врага… начнется гражданская, внутренняя война…[326]

Страх перед гражданской войной Керенский небезуспешно использовал, обосновывая необходимость отречения Михаила Александровича.

Буквально за несколько часов до этого совещания на страхе великого князя перед возможной гражданской войной пытался сыграть и сторонник сохранения монархии юрист Н. Н. Иванов. После получения известия об отречении Николая II Иванов, ссылаясь на мнение «большинства политических партий», убеждал великого князя Михаила Александровича в том, что «попытки установления республики в данных условиях повлекут гражданскую войну», — а потому великий князь должен принять престол[327]. Иванов убеждал великого князя, что «переход к республике будет воспринят в массах почти как призыв к анархии. Ведь нет ни одного авторитета, заменяющего монарха»[328].

Однако недавние сторонники отречения Николая II в пользу сына к 3 марта уже были уверены в обратном: не один только Керенский полагал, что воцарение великого князя чревато гражданской войной. Н. В. Некрасов в разговоре с представителем комиссии опросов Таврического дворца 25 мая так описывал позицию сторонников отречения великого князя:

…династия полностью скомпрометирована, а потому регентство, скорее всего, спровоцирует гражданскую войну. Петроград мог быть залит кровью, а армия и страна оказались бы в состоянии открытой гражданской войны перед лицом внешнего врага[329].

Схожим образом соображения противников воцарения Михаила Александровича передавал в своих воспоминаниях М. В. Родзянко:

Идти на такое положение вновь воцаряемого Царя, очевидно, в смутное тревожное время было совершенно невозможно. Но что всего существенней — это то, что принимая в соображение настроения революционных элементов, указанные членом Государственной Думы Керенским, для нас было совершенно ясно, что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне[330].

Весьма вероятно, что А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, М. В. Родзянко и другие участники совещания 3 марта всерьез ощущали опасность гражданской войны, тем более что о ней в этот день заговорили уже не только думские политики и генералы, но и представители восставших рабочих и солдат.

3 марта автор редакционной статьи газеты Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «Известия», реагируя на слова Милюкова о регентстве как способе избежать гражданской войны, ставил вопрос: «Откуда же грозит нам гражданская война?» Его собственный ответ звучал так: «…черная сотня и так уже находится в состоянии гражданской войны с русским народом: она рассыпавшись по чердакам, обстреливает гуляющую публику из винтовок, переодевшись в солдатские шинели симулирует наши революционные патрули, грабит попавшихся на ее удочку обывателей, строчит погромные прокламации, пытается прикрыться революционной фразеологией, сеять раздоры между солдатами и офицерами нашей революционной армии и т. д. и т. п. Но ведь в доведении этой гражданской войны до конца, до полного и окончательного разгрома черной сотни, и заключается основная задача нашей февральской революции»[331]. По мысли автора «Известий», между Романовыми и их сторонниками, «черной сотней», с одной стороны, и восставшим народом, с другой, уже идет гражданская война, и эта война должна быть доведена до конца — до ликвидации монархии. Однако это был не единственный возможный сценарий гражданской войны:

Не низложение династии Романовых, а оставление ее у власти грозит нам новой гражданской войной. <…> Назначение регентства было бы и совершенно справедливо воспринято русской демократией, как шаг контрреволюционный, опаснейшее покушение на завоевания революции. Такой шаг неизбежно привел бы, и совершенно справедливо к военным и радикальным формам движения, что, конечно, отразилось бы также на отношениях между временным правительством и Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, в результате, действительно, могла бы загореться гражданская война, гибельная для дела свободы[332].

Согласно этой точке зрения, если гражданская война между монархией и народом была в самом разгаре, то следовало избежать гражданской войны между Временным правительством, воплощавшим интересы состоятельных классов общества, «буржуазии», и «демократией», то есть массами рабочих, солдат и крестьян, интересы которых были представлены в Советах.

Совещание 3 марта закончилось согласием Михаила Александровича отречься в пользу Учредительного собрания, а до тех пор власть сосредоточивалась в руках Временного правительства, при условной поддержке Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Не всех высокопоставленных военных устроило такое решение. 4 марта представитель царского правительства при правительстве Румынии генерал А. А. Мосолов направил телеграмму М. В. Алексееву, в которой предлагал заявить Временному правительству о верности действующей армии решению Николая II отречься в пользу Михаила Александровича, в противном же случае «…отрядить с фронта соответствующую часть войск в столицу для водворения порядка»[333].

Алексеев отверг этот план убежденного монархиста, указывая на опасность гражданской войны. В ответной телеграмме он заявил: «Ваше предложение неприемлемо. Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте, и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»[334].

Таким образом, именно интересы продолжения внешней войны побудили высшее военное командование искать способы предотвращения войны гражданской: согласиться сначала на ответственное министерство, а затем на отречение монарха и созыв Учредительного собрания. Гражданская война в понимании высшего военного руководства неразрывно связывалась с войной внешней; ведение одной войны было чревато поражением в другой. Накануне решительного наступления весной 1917 года Ставка и командующие фронтами были склонны скорее пожертвовать монархом и даже монархией, нежели победой в «Отечественной войне», которая казалась совсем близкой.

Исследователи по-разному оценивали вклад той или иной политической силы в победу Февральского восстания. Одни концентрировали внимание на активизме городских низов, руководимых большевиками[335]; другие тщательно реконструировали роль Государственной думы[336]; третьи видели причину успеха революции в согласованных действиях элит, вынашивавших идею дворцового переворота[337]. Анализ риторики позволяет высветить еще одну грань проблемы: влияние на политическую ситуацию субъективных представлений, ожиданий и опасений различных политических акторов.

Исследователи революции и ранее признавали высокую вероятность начала гражданской войны в февральские дни, равно как и подчеркивали стремление действующих лиц Февральского переворота предотвратить гражданскую войну, — что стало одним из факторов, способствовавших победе восстания[338]. Вместе с тем важно различать субъективные представления современников и аналитические выводы исследователей. Дискурсивная ситуация в дни Февральского восстания складывалась таким образом, что аргумент о возможности или даже неизбежности гражданской войны приобретал особый вес в глазах императора, генералов, высших сановников и думских политиков. Противостоящие друг другу политические силы заявляли о стремлении предотвратить или локализовать гражданскую войну и сохранить внутреннее единство перед лицом внешнего врага. Однако действительные опасения гражданской войны не исключали попыток эксплуатировать страх перед внутренним конфликтом для решения собственных политических задач. Таким образом, дискурсивная ситуация была одним из факторов, определявших ситуацию политическую в дни Февральского восстания.

Кроме того, в дни восстания проговаривались разные значения понятия гражданская война. Если для членов царской семьи, думских политиков и высших военачальников гражданская война означала противостояние между вооруженными силами, лояльными разным претендентам на власть, то левые политики могли описывать саму революцию как гражданскую войну правительства и народа. Уже в дни Февральского восстания упоминался один из сценариев дальнейшего развития социального конфликта и его описания: гражданская война «буржуазии» и «демократии». Хотя в дни Февраля гражданской войны во втором ее значении удалось избежать, опасение по поводу ее возможности неоднократно будет оказывать влияние на действия политических акторов в дальнейшем.