Страх перед гражданской войной был весьма распространен, и буквально все политические силы эксплуатировали эту эмоцию, стремясь изолировать, а то и вовсе подавить своих политических противников, а также продвигая свои собственные политические проекты (реорганизация власти, возможность применения насилия для решения политических задач и пр.). Такого рода случаи использования страха перед гражданской войной становились особенно частыми во время политических кризисов.

Не были исключением и большевики, которые, уже взяв курс на подготовку вооруженного восстания осенью 1917 года, обвиняли своих противников в стремлении начать гражданскую войну.

Но чаще на теме страха перед гражданской войной играли их противники, сторонники нового, послереволюционного варианта гражданского мира, которые предлагали последовательно разные варианты соглашения «живых сил страны», коалиции «буржуазии» и «демократии», умеренных социалистов и либералов. Первоначально эмоциональной основой такого блока были восторженные, эйфорические «пасхальные» настроения, весьма распространенные в марте и отчасти в апреле. Любой намек на приверженность идее гражданской войны, не говоря уже об откровенных призывах к превращению «империалистической» войны в гражданскую, воспринимался носителями таких настроений с негодованием и возмущением, которое, в свою очередь, могло породить вспышки насилия во время политических кризисов.

Революционная эйфория не продержалась долго, но тема предотвращения гражданской войны продолжала оставаться эмоционально нагруженной, пробуждая все новые страхи. Ставились задачи политической мобилизации на борьбу с силами, которые воспринимались как поджигатели гражданской войны (это могли быть большевики, другие сторонники радикальных и быстрых социальных и политических перемен или «буржуазия», «контрреволюция»). Подобная мобилизация пробуждала новые вспышки энтузиазма, сопровождавшиеся политическим насилием; это проявилось и в антибольшевистских акциях в июле, и в антикорниловских — в сентябре. Тема борьбы с «вождями гражданской войны» получила дальнейшее развитие и в политике большевиков, а затем и в действиях их противников.

Энтузиазм переплетался со страхом; неудивительно, что осенью Ленин написал статью, имеющую подзаголовок «Пугают гражданской войной»[2516]. История революции — это история постоянного запугивания гражданской войной, но это и история разнообразных действительных страхов множества сообществ, отдельных людей, не без оснований боявшихся завтрашнего дня. Политические силы и массовые газеты пытались управлять этими эмоциями, вызывая страх перед врагами и энтузиазм борьбы с противниками. Если либералы, консерваторы и умеренные социалисты использовали понятие гражданская война, то оно, как правило, имело крайне негативную эмоциональную нагрузку, так же как и слова смута, братоубийственная война, анархия, которые часто употреблялись в связи с гражданской войной (более сложным было отношение к слову террор: для многих оно было безусловно негативным, однако революционная традиция долгое время создавала культ революционного террора). Гражданская война была абсолютным злом, которого следовало избежать любой ценой, а силы, которые обвинялись в ее подготовке, должны были быть подавлены.

Такой же прием нередко применяли и большевики, винившие «буржуазные» и «контрреволюционные» силы в подготовке гражданской войны. Затем они адресовали такие обвинения и умеренным социалистам; со временем подобные претензии стали звучать все чаще.

Вместе с тем Ленин и другие радикальные социалисты не всегда наделяли термин гражданская война такими отрицательными смыслами. Хотя иногда они говорили о необходимости предотвращения гражданской войны, но все же после свержения монархии это словосочетание не имело сильного позитивного эмоционального значения в их пропаганде и часто использовалось как сравнительно нейтральный аналитический термин. Нередко Ленин представлял себя компетентным экспертом, свысока упрекая своих оппонентов в том, что они не знают, не понимают научных «законов» развития революции и ее связи с гражданской войной. Лозунг «Да здравствует гражданская война!», подхваченный некоторыми русскими большевиками, сам по себе нес известный эмоциональный заряд, побуждая к решительной борьбе со сторонниками гражданского мира, но все же в текстах Ленина, написанных в 1917 году, гражданская война не героизировалась, а трактовалась чаще как неизбежность, как историческая необходимость, как закономерная стадия развития классовой борьбы на этапе революции. (Иным было отношение большевиков к понятию вооруженное восстание, подготовка к которому осенью 1917 года заключалась также в пробуждении энтузиазма, героизма и воодушевления.)

Однако вопреки прогнозам большевиков гражданская война не оказалась кратковременной. Сбылись прогнозы тех, кто предсказывал огромные жертвы, хотя действительный масштаб потерь вряд ли кто-то мог предвидеть. В 1917 и 1918 годах Ленин неоднократно и с чрезмерным оптимизмом заявлял своей аудитории о ее завершении, однако после таких выводов вскоре следовали новые сообщения об очередных победах над врагами, что само по себе свидетельствовало о продолжении этой войны. Постепенно приходило осознание того, что гражданская война будет затяжной и тяжелой. Это потребовало корректировки понимания гражданской войны.

Первоначальный оптимизм и энтузиазм большевиков были связаны с тем, что в гражданской войне «кучке» «эксплуататоров» противостоит абсолютное большинство населения — рабочие и крестьяне. Через некоторое время выяснилось, что социальная и политическая база противников большевиков более широка: в восстаниях и протестных акциях нередко участвовали крестьяне и даже рабочие. Продовольственную политику большевиков, провозглашенную весной 1918 года, противники этой партии называли гражданской войной против крестьянства. Большевики и не отрицали, что они желают разжечь гражданскую войну в деревне; само по себе это означало серьезную корректировку их понимания гражданской войны. Они, впрочем, публично утверждали, что в этой войне выступают союзниками «бедноты», которая ведет борьбу с «кулаками, богатеями и мироедами», но в своем кругу обсуждали, какие практические меры следует принять, чтобы «нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян»[2517]. Речь в данном случае явно шла не только о «кулаках».

Гражданская война превращалась не только в затяжную, но и в более сложную по составу участвующих в ней сил. Иной становилась и ее эмоциональная оценка. Потребность в политической мобилизации уставшей от войны страны в условиях разрастания новых военных действий требовала героизации гражданской войны и даже ее сакрализации; в этом отношении ощущается схожая традиция в отношении иных войн, в том числе и войны мировой. В текстах социалистов сакрализовалась и классовая борьба. Слияние этих традиций предопределило и описание гражданской войны в большевистской пропаганде. Показательно, что и лидеры большевиков, и региональные активисты партии использовали словосочетание священная война. На смену сакрализации, оформлявшей различные модели гражданского мира во время мировой войны — войны, которая объявлялась священной различными ее участниками, приходит сакрализация войны гражданской, которой придается глобальный характер.

В 1920 году Государственный фарфоровый завод в Петрограде выпустил «агитационную» тарелку с надписью: «Да здравствует всемирная гражданская война»[2518]. Сам по себе этот факт свидетельствует о том, что романтизация, эстетизация и сакрализация гражданской войны в большевистской политической культуре достигли такого уровня, который сложно было представить многим участникам событий весны 1917 года, в том числе и тем, кто считал, что гражданская война неизбежна.

Страх перед гражданской войной, ненависть к ее виновникам, энтузиазм, проявляемый ее участниками, — все эти эмоции переплетались, влияя на формирование и развитие языка гражданской войны. Распространение страха перед гражданской войной не является условием, достаточным для ее предотвращения. Порой же этот страх, переплетающийся с иными эмоциями, становится фактором подготовки к внутренним вооруженным конфликтам.