ТЕОДОР КАТТАНЕО

Чувствую ли я что-то?

О, да. Откровенную ненависть к самому себе.

Ровно восемнадцать дней назад я узнал каждый дюйм правды, который уничтожал: что произошло со Скай, при каких обстоятельствах, как она жила все эти годы, где она была все это время.

Больно ли это? А знаю ли я, что такое боль в такой мере, как ощутила Скай? Нет, не знаю…

Могу ли я как-то помочь ей? Ответа на этот вопрос у меня нет, к сожалению…

Я начал консультироваться со специалистами, которые могли бы помочь Скай получить то, к чему она шла все это время. Изучал нюансы ее диагноза, протоколы лечения и требуемые параметры для трансплантации. Но пока что выход был только один – пересадка почки от идеально подходящего донора. И тут я помочь ничем не мог.

Иметь кучу бабок, но не иметь возможности сделать ее счастливой – невыносимый факт.

Как выяснилось, мое желание добровольно отдать ей свою почку было отвергнуто, как только я назвал группу своей крови. Дополнительные анализы подтвердили, что это невозможно. А ее очередь в клинике трансплантологии можно ждать от месяца до нескольких лет.

Черный рынок? О, я пытался пробиться и туда. Доступ к нему за пределами страны, а шанс приживаемости пересаженного там органа – почти нулевой. Риск умереть от осложнений – почти стопроцентный.

Все, что я могу сейчас, быть с ней рядом, пока она не видит меня. Быть в тени, держать за руку и смотреть на нее, пока она спит после процедур. Драгоценные сорок минут каждой ночью, которые мне выделили для этого. Для ее же блага мне нельзя никаким образом позволять ей понять, что я нахожусь поблизости.

– Мамочка, тут продают мороженое? – звучит голос маленькой девочки неподалеку от меня.

– Нет, Рокси, здесь его не продают, – отвечает девушка. – Милая, постой, пожалуйста, здесь.

Девушка останавливается напротив, и я отодвигаюсь немного, решив, что мои ноги мешают ей пройти.

– Привет, Тео, – она обращается ко мне, и я поднимаю на нее безразличный взгляд. Постепенно осознаю, кто стоит передо мной. – Мне очень жаль, что произошло со Скарлетт…

Я поднимаюсь с кресла в зале ожидания и ровняюсь с ней, не находя в себе сил на то, чтобы разозлиться как следует. Все, на что я способен, это охрипшим голосом сказать:

– Тебе лучше уйти отсюда.

– Тео, – повторяет она, потянувшись к моей груди дрожащей ладонью. Но я отрицательно качаю головой, намекая на то, чтобы она этого не делала.

– Тебе. Лучше. Уйти.

– Тео, ты должен меня выслушать, – шепчет она, и я хмурюсь, когда вижу, как по ее щеке медленно скатывается слеза.

– Нет, я не должен тебе ничего, – ядовито произношу я.

– Пожалуйста, Тео… Я больше не могу держать это в себе.

– Держала столько лет, подержи еще. В чем проблема?! – спрашиваю я, чувствуя, как сжимается челюсть.

Она молчит, пальцами вытирает свои слезы, делает шаг ко мне и позволяет себе неадекватную наглость – пытается обнять меня. Я брезгливо убираю ее руки от себя и отхожу от нее.

– Ты совсем обезумела, Карлотта?! – повышаю голос. – Тебе не кажется, что это уже перебор?

– Позволь мне рассказать кое-что очень важное, Тео, – умоляюще смотрит на меня. – Я обещаю тебе. Я растворюсь в воздухе, и ты больше никогда не увидишь меня.

Как бы я хотел, чтобы это оказалось правдой, чтобы она на самом деле растворилась и больше никогда не появилась в поле моего зрения. Но пока что только Скай держит свое слово…

– Мы можем отойти хотя бы в кафетерий? – уточняет она, кивая в сторону. – Это долгая история. Я не хочу упустить детали. Рокси больна, ей нельзя так долго стоять.

– Меня это не касается.

– А если я скажу, что это может изменить все?

– Повторить? Мне плева-а-ать на то…

– Это твоя дочь, – перебивает меня она.

Воспаленный мозг отказывается принимать это, не веря в то, что такое возможно. Пульсация расползается по костям, растрясывая все органы в теле.

– Не неси чушь, – говорю я, бросив взгляд на девочку, которая проводит пальцем в воздухе, будто считает что-то. – Я никогда не поверю в этот бред.

– Ты можешь сделать тест на отцовство, если не веришь мне.

– Ты думаешь это смешно? – спрашиваю я, смотря в ее лицо и пытаясь найти там признак лжи.

Виски сдавливает режущей болью. Слишком много информации за последнее время. Но из всей этой информации самая жесткая – моя фатальная ошибка, которую я допустил восемь лет назад.

*восемь лет назад*

Пытаюсь поднять веки, но свет, падающий сверху, словно прожигает их насквозь. Он слишком жесткий, резкий, безжалостный. Глаза слепнут, отказываясь подчиняться. Голова будто налита свинцом – любое движение причиняет боль, в висках пульсирует что-то колотящее, тягучее, вязкое.

И вдруг – чужое прикосновение. На груди. Легкое, но настойчивое, словно чьи‑то пальцы медленно выводят на коже клеймо, о значении которого я не хочу знать.

Вспышки прошедшей ночи врезаются в мозг. Скай. Мой друг. Алкоголь. Вечеринка. Я один. Телефон. Мои пьяные голосовые.

В голове появляется крошечная надежда, что все это – неправда, плохая шутка, но она гаснет сразу же, стоит мне открыть глаза и увидеть на своем плече совсем не рыжую голову.

Нет. Нет. Нет.

Это невозможно.

Я не мог.

– Доброе утро, любимый, – голос липнет к коже и к горлу. Становится дурно просто от того, как она это произносит.

– Ты что здесь делаешь?! – слова вырываются слишком резко, и тут же – раскаленная игла боли проникает в череп.

– Ты что, не помнишь?

Она приподнимается, придерживая простыню, закрывающую обнаженную грудь. Мою простыню. Ту, которая хранила запах Скай, ее тепло, ее присутствие в моей жизни.

Скай, которая сломала мои чувства. Скай, которая предала. Скай, которой я готов был отдать дыхание до самого последнего вздоха.

Карли наматывает свой темный локон на палец, прикусывает нижнюю губу, потом – ленивым движением скидывает простыню, полностью открывая обзор на свое тело.

– Ты был таким нежным со мной, – ее голос крошит воздух. – Твои поцелуи жгли кожу… – она опускается к моей шее, целует. – Твои прикосновения доводили до оргазма… – еще один поцелуй. – А слова о том, что я – лучшая девушка в твоей жизни, сводили меня с ума. – И снова губы на моем лице. – Я люблю тебя, Тео.

Я резко упираюсь ладонями ей в плечи и отталкиваю.

– Что ты несешь, Карли? – голос хрипнет. – Я не спал с тобой.

– Спал, Тео. И это был лучший, самый сказочный секс в моей жизни. Сказочный, но такой реально-ощутимый.

– Слезь с меня.

Я встаю. Джинсы расстегнуты. Футболки нет. Телефон с разбитым экраном валяется на полу. Поднимаю. Включаю. Открываю чат со Скай. Сообщения не прочитаны. Нажимаю. Слушаю. Каждое слово бьет в грудь. То, что я слышу, делает меня тем, кем я больше всего презираю быть. Я просто жалкий ублюдок.

Меня поимели на чувства, а я решил унизить себя еще сильнее? Так еще и переспал с ее типа «сестрой»?

Вывожу усмешку на замерзшем лице, но внутри – пустыня.

Это не сон. Это моя жизнь – проклятая реальность, где никому нахрен не нужна твоя любовь и забота. Здесь ценят только выгодных.

Проверка: насколько процентов ты идиот, что убиваешься за тех, кто выбирает не тебя, а деньги? Проверка пройдена – я…

– Какой же я идиот, – произношу почти беззвучно, вцепляясь в волосы.

– Тео, хочешь, я сделаю тебе приятно? Ты забудешь обо всем, – ее голос уже не мед, а тягучий яд. – У тебя не будет ничего болеть. Я знаю, как делать мужчинам хорошо.

– Свали, – шиплю я, стискивая зубы. – Чтобы я никогда больше тебя не видел. И то, что я трахнул тебя в пьяном угаре, не дает тебе права рассчитывать, что это повторится. Дважды на такую хуйню я не поведусь.

– Но, Тео? – озадаченность проскальзывает на ее лице.

– Мне надо повторить? – интересуюсь я, бросая в нее молнии из своих глаз. – Считаю до двадцати. Если ты не уйдешь – сильно пожалеешь о том, что находишься сейчас здесь. Словесного предупреждения достаточно или нужно действиями доказать?

Она спешно собирает свои вещи. Одевается и уходит, хлопнув дверью. Тишина.

Я срываю постельное белье с кровати и швыряю его в мусор. Подхожу к гитаре и, схватившись за гриф, бью корпусом по столу, нанося повреждения дорогой для меня вещи.

Недобитый телефон бросаю в стену, не желая больше никогда видеть своих непрочитанных, жалких голосовых и ее ответов, если она еще хоть раз осмелится дать о себе знать.

Я стою перед потрескавшимся зеркалом. Лоб в каплях пота. Дыхание сбито. В отражении – чужие глаза. Кулак в запекшейся крови. И я понимаю – точка невозврата достигнута.

Тео, который любил ее, мертв.

Воскрес тот, кого хотел видеть мир.

Спасибо, Скарлетт Скай, что научила меня доверять людям.

*настоящее время*

Прости, Скарлетт Скай, что я стал таким ублюдком.

Сижу за столом и смотрю на отражение света в полной чашке черного кофе. Перевожу взгляд на девочку, которая ест запеканку и улыбается.

Не вижу никаких сходств. Ни капли меня в ее лице. Ничего.

– Почему не рассказала мне раньше о ней? – спрашиваю я, кивнув на ее дочь.

Она молчит, опуская взгляд на руки, которые опускает на стол.

– Тео, пообещай, что ты выслушаешь меня? – просит она, стянув морщины на лбу в молебной эмоции. – Пожалуйста. Это очень важно.

– Если это так важно, то… – хочу снова узнать причину, но потом качаю головой, откидываясь на спинку стула, и складываю руки на груди, – валяй.

Выражая максимальное пренебрежение, я внимаю каждое слово, зная, что это никак на меня не повлияет. Уже не сможет.

– Три недели назад в машине скорой помощи у Рокси остановилось сердце. Его завели, после чего приняли решение привезти ее в лучшую клинику Лос-Анджелеса – сюда, – объясняет она, понизив голос до шепота. – Это ответ на вопрос о том, что я здесь делаю. Две недели назад я видела, как ты занес Скарлетт на руках в приемное отделение. Ты кричал – громко, отчаянно, так, что у меня все сжалось внутри. Я тогда не осмелилась подойти… А теперь…

Карлотта поднимает ладони к лицу и судорожно проводит по щекам.

– Я наломала дров в прошлом. Только благодаря длительному лечению я смогла справиться с всепоглощающей и сумасшедшей любовью… к тебе.

Мои брови сходятся к переносице – ее слова вызывают во мне желание поскорее закончить этот разговор.

– Я была больна тобой. Я хотела стать твоим облаком, твоим спасательным жилетом, уютным укрытием… но тебе было все равно на меня. Всегда было все равно. Я любила тебя, а ты не обращал на меня внимания. Любила, а ты смотрел на всех, кроме меня. Любила, а ты любил ее…

– Ты хочешь рассказать о своих чувствах? Мне это неинтересно. Давай побыстрее.

– Ты помнишь Буна? – вздыхает она.

Увы, но его лицо я не забуду, кажется, никогда.

– Обеспеченный, легкомысленный любитель запрещенного адреналина. Привлечь его внимание было несложно – он стал идеальным спонсором в этой разрушительной игре. План был просто потрясающим: я купила дорогой рыжий парик, который было невозможно отличить от естественного цвета волос, надела такую же одежду, что была на Скарлетт в ту ночь, украла ее духи, даже нарисовала маркером татуировки на местах, которые были у нее.

Ощущение, будто мне вживляют дрель в виски и возвращают в тот вечер, когда все пошло не по сценарию с счастливым финалом.

Черно-белые вспышки. Картина, которую я не хочу принимать. Скай скачет на Буне. Они приглушенно стонут. Трогают друг друга.

Я стою в дверях и смотрю на это. Я вижу татуировку, ту, которую делал я. Я не дышу. Я ору. Вспыхиваю. Бью кулаком по стене. Ухожу.

Бун выходит из дома, довольно улыбается. Курит и шутит.

Не выдерживаю. Превращаю лицо в месиво. Хочу убить, но не убиваю.

Вижу ее. Мою мышь. Красивую. С грустными глазами, но уверенностью в них. Ее одежда… потрепанная, перекрученная.

Очень быстрая перемотка. Пляж.

Мои вопросы: «Скажи, что это была не ты. Скажи, что я просто ошибся. Скажи, что ты этого не делала».

Ее ответ: «Это была я».

– Все, чтобы ты поверил и страдал. Чтобы я могла залечить твои раны, зализать каждую трещину, которую она оставила тебе. Но… тебе было так плевать на меня… Ты проходил мимо, игнорировал меня, даже не улыбался мне, будто меня и не существовало. Когда я реально перекрасилась в рыжий, чтобы быть похожей на нее, в надежде вернуть тебе воспоминания, ты стал исчезать: прогуливал занятия, уходил, проводил время с другими. Тогда я поняла, что потеряла тебя.

– Я никогда не был твоим, Карлотта, – произношу раздраженно. – Я даже намека на это не давал.

– Не давал, Тео, – улыбается она. – Ты просто был собой. Ты жил. Ты чувствовал, как не чувствовали другие. И именно это привлекло меня. Сейчас я это понимаю. Но тогда… – ее голос начинает дрожать. – Тогда я была уверена в обратном. Я хотела дышать только тобой, жить тобой, стать твоей, даже если ты никогда не полюбил бы меня в ответ, строить будущее, где мы были бы счастливы. Я бы делала все для этого.

Она отводит взгляд в сторону, смотрит на свою дочь, потом возвращает взгляд ко мне и едва заметно улыбается.

– Когда я узнала о беременности…

Я напрягаюсь. Рука сжимается в кулак. Пульс повышается. Взгляд снова концентрируется на девочке, неотрывно сверля черты ее лица.

– …я мечтала прийти к тебе и сказать… – произносит Карли дрожащим голосом, – сказать, что ребенок твой! Чтобы ты нес ответственность за то, что сделал. Чтобы был со мной – только со мной. Но… мой папа упек меня в психиатрическую клинику на четыре года, решив, что моя увлеченность тобой – нездоровая.

– Ребенок не мой, – ровным тоном проговариваю я.

– Нет, Тео, – отвечает она. – В ту ночь ты не был способен дойти до конца. Я просто спала рядом с тобой, а потом рассказала в красках о своей мечте – о нас.

Скай не проебала наше будущее с моим другом. Его проебал я.

Я трахался с другими – не она.

Я жил дальше – не она.

Я все испортил – не она…

– Для чего тогда сейчас сказала, что она моя?

– Иначе ты бы не стал слушать меня, – она пожимает плечами.

– Что мне мешает уйти прямо сейчас?

Она поправляет волосы, нервно прикусывает нижнюю губу и говорит:

– Ничего, но я знаю, что ты не уйдешь, пока у тебя есть вопросы. И я отвечу на них.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь переварить все, что только что услышал, но сделать это слишком тяжело.

– Почему Скарлетт?

– Она была идеальной кандидатурой – новенькая, дерзкая, эмоциональная, красивая, вся как на ладони, – ее голос с хрипотцой скользит по словам. – И у нее было то, что позволило мне манипулировать ею.

– О чем ты? – хмурюсь.

– Сначала она мечтала о свободе, – говорит она медленно, выбирая слова, – не хотела жить в роскоши, где все дается по щелчку пальцев. У нее были другие ценности. И именно здесь скрывалась ее уязвимость. Но у любой ценности есть своя цена. Она хотела свободы, а я могла ей ее дать.

Слушаю ее, но желаю избавиться от слуха.

Смотрю на нее, но жажду лишить себя зрения.

– А потом она захотела сдаться. Я видела это в ее глазах, в том, как она приходила счастливая после встреч с тобой. Тогда я начала копать – искать хоть какую‑то нить, за которую можно было бы потянуть, чтобы вернуть ее на «правильный» путь. И я нашла самую тусклую – ту, что едва заметна, но крепка. Я оплела ею ее жизнь и задушила.

В ушах звенит. Кулаки дрожат, ногти впиваются в ладони, мозг разъедает ее спокойная речь.

– Когда она честно призналась, что у нее есть к тебе чувства и что она готова все бросить, я дала ей выбор. Либо остаешься – и я сделаю так, чтобы вы оба мучились. Либо уезжаешь – и тогда ее тетя будет жить, – ее голос ломается. – Она была больна, – произносит она едва слышно, – была… потому что вскоре после отъезда Скарлетт тетя умерла. Деньги, которые я дала Скарлетт, так и не пришли на счет клиники.

Выбор, деньги, тетя, Скарлетт…

…авария, ожоги на ногах Скай, проблема с почками.

Черт возьми, и она все это время была одна…

– Тео, я хотела рассказать все раньше. Но… когда меня выписали из клиники, я узнала, что ты стал музыкантом, уехал, и мне показалось, что ты наконец-то счастлив. А Скарлетт… о ней я не слышала ничего с той самой ночи. Я думала, что моя ошибка больше не касается ни тебя, ни ее. Мне показалось, что то, что между вами было – глупая, пустая, быстротечная влюбленность.

– Ты ошибаешься, – цежу сквозь зубы, чувствуя от ее слов только раздражение.

Она трясущимися пальцами касается края стола, глаза полны слез и какого‑то смятения.

– Если бы я только знала, Тео, – шепчет она, – я испортила твою жизнь, жизнь Скарлетт. Я гналась за тем, что никогда мне не принадлежало. Я во всем виновата. Я уничтожила вас.

– Ты сейчас пытаешься на жалость давить? – удивленно спрашиваю я.

– Извини меня, Тео. И Скарлетт… я надеюсь, что с ней все в порядке. Извините, что я испортила вам жизнь… Я не прощу себя никогда – эти кандалы я буду носить всю жизнь, – она бросает взгляд на свою дочь и смахивает слезу пальцами. – Это моя вина, мое наказание. Я хотела тебя, но тогда не понимала, что это было изначально невозможно.

Я встаю резко, будто пытаюсь вырваться из прошлого. Ноги дрожат, дыхание режет грудь. Осознание не приходит. Оно вгрызается в каждую частичку моей головы и дробит на молекулы привычные мысли.

Правда… жесткая, травмоопасная, убийственная.

– Как… Скарлетт сейчас себя чувствует? – вырывается из нее.

– А ты смелая, – устало и горько усмехаюсь я. – Исчезни, как и ты и обещала, Карлотта Болдуин. Не приближайся к Скай. И даже думать о ней не смей.

Я подхожу к выходу, кулаком стучу по двери, прислоняюсь лбом к дереву и тяжело дышу. Невыносимая тяжесть давит на органы. Вокруг – только холод. Внутри – пепел.

– Где тетя Скарлетт? – приглушенно спрашиваю я.

– Что? – уточняет она, будто я спросил что-то странное. – Жасмин? Она умерла.

– Где она, твою мать?! – повышаю голос, поворачиваясь к ней.

– Мемориальное кладбище Пирс Брос Мемориал Парк.

Есть ли лимит у боли? Как достигнуть его и обнулиться? Как позволить себе сделать шаг туда, где хорошо, если это кажется чем-то нереальным?

Пока ответы на эти вопросы зарождаются, я просто принимаю каждый глоток, каждую каплю яда, состоящую из молекул чувства вины.

После разговора с Карлоттой, когда, казалось бы, все карты были выложены на стол, я мог бы ворваться в палату к Скай и на коленях вымаливать у нее прощение, но… я знаю, что она не простит. Никто бы не простил к себе такого отношения, которое давал я.

Меня рвет от осознания, что я сделал, как я себя вел, как говорил с ней, прикасался и смотрел.

Она не делала ничего из того, что могло бы как-то меня уничтожить, а я… грешил перед ней каждую секунду – и первый раз был тогда, когда я принял решение не разбираться, не искать причину, не слушать, а начать новую жизнь без чувств.

В итоге эта затяжная блокировка всего внутри меня привела к обратному: сдерживаемые эмоции накопились и вырвались сейчас с неимоверной силой.

– Добрый вечер, – говорю я, прочистив горло. – Мы с вами не знакомы, но я пришел сюда для того, чтобы попросить у вас прощение за все, что произошло. Меня зовут Тео, и я отвратительно относился к девушке, которую люблю.

Я стою перед надгробием Жасмин, тети Скарлетт, и рассматриваю цифры – восемь лет назад ее не стало. Именно тогда случился перелом всего.

Взгляд падает на сухие цветы – такие же, которые я выбросил в мусор, когда увидел их у Скай. И меня в очередной раз режет это чувство…

– Простите, что не искал ее, что не стал разбираться, продолжил жить в неведенье, пока она разрушалась не только внутри, но и снаружи.

Тишина вокруг давит, но я продолжаю:

– Я не могу вернуть прошлое, – говорю я, – но я могу попробовать создать новые воспоминания для нее, быть с ней рядом по-настоящему, по-честному, по воле сердца, если она этого захочет. Если она позволит, я отдам ей всего себя, подарю все свои чувства лишь бы она была счастлива. Я стану тем, кого она захочет видеть рядом с собой – только ради нее. Я обещаю…

Замолкаю, чувствую резь в ребрах, сдавливающую орган.

– Я клянусь, что не отвернусь от нее. Буду поблизости, даже если она прогонит.

Я опускаюсь на колено, касаюсь холодного камня, на котором высечено имя тети Скай. Кладу цветы и задерживаюсь в таком положении на минуту.

– Я буду оберегать ее, – шепчу я, сглатывая. – Если она разрешит, я никогда не оставлю ее одну.

А если нет…

…я буду любить ее в тишине, пока дышу.

– Иди к ней, Тео! – подталкивает меня Тея, пока я лежу на диване и думаю о том, какой я ничтожный человек.

После разговора с тетей Скай, я был готов поехать к ней. И я поехал. Я подошел к двери и увидел то, как она поднимается с кровати. Я хотел подбежать к ней, хотел… Но вместо меня это сделал Айзек…

– Да что ты такой упертый?! – она вздыхает, начинает ходить из стороны в сторону, словно стараясь раздавить мой мозг этим мельтешением.

– Я превратил ее жизнь в ад. Я поступал, как придурок, – выдыхаю я.

Тея останавливается передо мной, глаза полны решимости.

– Но ты можешь все исправить. Нет, не просто исправить – ты можешь научиться жить вместе с ней заново, с чистого листа.

– Я относился к ней неподобающе.

– Ты такой нытик, – раздраженно вздыхает Тея.

– Чего? – хмурюсь я, всматриваясь в ее лицо.

– Да-да, – она кивает с легкой усмешкой. – Если бы у тебя были яйца, ты бы не лежал здесь сейчас. Ты бы уже давно поехал к ней, забрал ее шмотки и перевез сюда. Я знаю, что ты торчал в ее палате каждую ночь, пока она спала и не видела тебя – это, кстати, попахивает одержимостью. – Она поднимает голову и качает ею из стороны в сторону, снова привлекая мое внимание. – Но ты ведь можешь поехать к ней и дать ей возможность почувствовать тебя, почувствовать, что ты есть рядом.

– Тея, мне стыдно – за себя и за все, что я сделал, – говорю я, сжимая кулаки. – Мне пиздец как тяжело признавать это, но я боюсь. Боюсь, что приду, а она скажет, что не хочет меня видеть. Я… трус.

– Пока не услышишь и не увидишь в ней признаков отторжения – не успокоишься. А если она тебя ненавидит – ты пострадаешь немного, потом возьмешь себя в руки и будешь делать все возможное и невозможное, чтобы добиться ее, вернуть то, что было утрачено.

Она замолкает и, подойдя к креслу, садится в него.

– Потрогай свое запястья.

Я хмурюсь, но выполняю, что она просит.

– Что ты чувствуешь?

– Ничего.

– А если я сейчас подойду, ударю и спрошу еще раз?!

– Пульс.

– Признак того, что ты жив, – проговаривает она, указывая на меня пальцем. – Если у тебя есть хоть что-то ценное в жизни, ты будешь рвать всех и все ради этого. Ради того, что делает тебя счастливым. А строить из себя жертву – так себе развлечение, Тео.

– Я не строю из себя никого, – говорю я, закрывая глаза.

– Тебе кто-то говорил, что раньше ты был смелее, рискованнее и увереннее? – с легким упреком спрашивает Тея.

– Нет, – ровно отвечаю, – только то, что в двадцать лет во мне мужского было больше, чем сейчас.

– Я хочу расцеловать в обе щеки человека, который говорит такие разумные вещи, – смеется она. – Это Скай так сказала, да?

– Догадливая ты, Тея. – Я пытаюсь подняться, чтобы уйти, но она резко поднимает руку:

– Разговор еще не окончен. Тебе не жмет нигде? Задница и спина не устали валяться тут?

– Нет.

– А совесть тебя не мучает?

– Тея, – тяжело вздыхаю.

– Что «Тея»? Я почти семь лет терпела твой шлющий образ жизни, – закатывая глаза, говорит она. – Какая у тебя цель: трахаться до тех пор, пока член не отвалится?

– У Хантера ведь ничего не отвалилось.

– Тео!

– Тея!

– Не беси меня! И слушай внимательно: иногда то, что лежит на поверхности, не видит тот, кому это нужно увидеть.

– О чем ты?

– Ты же был умным, – прищурившись, произносит она. – Что случилось с твоим мозгом? Он зажат? Куда нажать, чтобы ты наконец начал думать?

– Никуда.

Тея поднимает подушку, прикладывает ее к лицу и кричит:

– А-а-а, как же ты меня бесишь!

Затем убирает подушку и спокойно продолжает:

– Давай так: ты меня слушаешь и не прерываешь своим пессимизмом, договорились?

Молчу. Слушаю.

– Ты лежишь здесь, а она там. Одна. Без поддержки. Без тебя.

– У нее есть Айзек.

В мое лицо с силой летит подушка.

– В следующий раз брошу что-то потяжелее, – говорит она, грозно уставившись на меня. – К черту Айзека, я не знаю, кто он. Знаю одно – для нее важен не кто-то другой, а ты! Черт возьми, она любит тебя, идиот! Так же, как и ты ее!

Она добавляет жестикуляцию, чтобы до меня дошел ее посыл:

– Хочется запереть вас вместе в одной комнате и не выпускать, пока не поговорите. Я старалась не вмешиваться, честно. Но смотреть на тебя уже невозможно – у тебя такие мешки под глазами, словно по ночам складываешь туда тяжелые металлические блоки.

Она встает, подходит ко мне ближе и садится рядом на диван.

– Не всегда нужно слушать слова, чтобы услышать человека. Иногда достаточно просто чувствовать. И со стороны эти чувства видны яснее всего. Думаешь, она бы приехала к тебе в ту ночь? Она бы отключила свой телефон или утопила его в коктейле, как я предлагала ей. Думаешь, она бы спала с тобой, если бы у нее не было к тебе ничего? Она бы бежала от тебя изо всех ног. Думаешь, она…

– Ей нужны были деньги на операцию, Тея, – перебиваю ее, решив покончить с этим разговором, – а я просто издевался над ней,

– Никакие деньги не заставят человека терпеть к себе плохое отношение. Подумай не о том, для чего она это делала, а о том, что заставляло ее оставаться рядом с тобой, несмотря ни на что. Именно это, а не деньги или обстоятельства, определяет настоящие чувства.

Она смотрит на меня с усталой улыбкой и тихо добавляет:

– Перестань искать причины и отмазки. Начни слушать свое сердце.

Я и так его слушаю безостановочно.