ТЕОДОР КАТТАНЕО

Чувствую себя ублюдком…

…я и есть ублюдок.

Я смотрю на прозрачную маску, которая закрывает ее лицо. Благодаря ей в ее легкие поступает кислород. Ее глаза закрыты, и ее умиротворенное лицо не подает никаких признаков жизни.

Безымянный палец ее руки ужасающе украшен синей прищепкой, которая помогает отсчитывать удары ее пульса и транслировать все на экран справа от больничной кровати.

Я стою, не в состоянии пошевелиться. В моей голове яркими кадрами пролистываются последние месяцы. И с каждым новым фрагментом я начинаю ненавидеть себя и свою невнимательность еще сильнее.

Скарлетт Скай, принеси мне карамельный кофе.

Скарлетт Скай, купи презервативы.

Скарлетт Скай, отвези документы на подпись. У тебя есть полчаса на это.

Скарлетт Скай, спрячься, чтобы мои глаза не видели тебя.

Скарлетт Скай, принеси мне энергетик. Нет, не этот. И не этот. Я хочу тот, который продается на окраине города.

Скарлетт…

Моя Скай.

Моя мышь.

Каким конченным придурком нужно было быть, чтобы так по-идиотски издеваться над ней? Каким слепым болваном нужно было быть, чтобы не заметить того, что с ней кое-что произошло? Нужно было быть мной.

Смотря сейчас на нее в таком состоянии, на ее бледное лицо, закрытые глаза, сжатые пальцы, я сам выношу себе приговор. Я – тот самый ублюдок-бывший, который не научился жить после ее ухода. Я – полный кретин, который не заслуживает ни находиться здесь сейчас, ни видеть ее, когда она придет себя.

А если она не выдержит? Если она не справится? Нет. Не хочу об этом думать.

Я делаю медленный шаг в ее сторону, но останавливаюсь на полпути. Мои руки сжимаются в кулаки, дрожат, ногти впиваются в кожу ладони. Хочу подойти, но ноги не позволяют.

Я уничтожал ее морально тогда, когда она уже была уничтожена.

Я топил ее своими идиотскими словами, когда она была уже на самом дне.

Я пользовался ею, когда у нее не было возможности мне противостоять.

Я развлекался, жил дальше, пока она мучилась каждый день от адской боли внутри и снаружи. Я был не один, а она… она умирала в одиночестве.

Я покупал ее, оплачивал каждое взаимодействие, думая, что она просто любит эти никчемные бумажки, что для нее они – жажда жить в роскоши и богатстве. Но как же я облажался. Она нуждалась в деньгах для того, чтобы иметь возможность нормально жить.

Она говорила мне об этом прямо, а я не придавал значения ее словам.

Мне было весело. Я играл. Мне нужна была эта эмоциональность и взбалмошный характер. Меня взрывало желание задеть ее. Я хотел ее злости и необдуманных поступков. Мне было все равно – и это было самой мерзкой моей чертой.

И сейчас, стоя в трех шагах от нее, я осознаю, что она ни за что в жизни больше не захочешь видеть меня, слышать и тем более что-то чувствовать ко мне.

Как вообще можно испытывать что-то к такому инфантильному придурку, как я? Никак.

Решительно настроившись и закрепив в мозге эту остекленевшую мысль, я стискиваю до скрежета зубы и разворачиваюсь обратно к двери, желая избавить Скай от своего навязчивого присутствия. Ей будет лучше без меня, когда она придет в сознание.

А я…

Два месяца ее отсутствия показали мне, что это что-то невыносимое. Когда ее не было рядом, казалось, что все обнулилось и привычное стало непривычным.

В день ее ухода я поехал в Нью-Йорк, решив вернуться к своей стабильности, которой я жил до ее возвращения (или чтобы не ринуться к ней в первую же ночь). Меня хватило на тридцать одну минуту – последнюю я потратил на то, чтобы встать и уйти из компании неизвестных мне людей, где мне посвящали слишком много внимания.

Когда я проводил время с семьей Мэддокса, мне даже не удалось отвлечься на их детей, потому что воспоминания о том, как Скай держала двойняшек в руках, кормила их, на тот момент были еще свежими. А то, что происходило между нами потом, и вовсе пленило мой мозг, воспроизводя каждую секунду той ночи в таких красках, что я начинал жалеть о том, что отпустил ее.

Меня хватило на неделю такой жизни, но тогда я дал себе второй шанс на забвение.

Я попробовал занять себя путешествиями. Два города, в каждом из которых я думал о том, как было бы прекрасно, если бы Скай оказалась рядом и увидела все это своими глазами. Я был уверен, что ей бы понравилось там.

Меня хватило на несколько дней, и я вернулся в Лос-Анджелес.

Отвлечение с помощью Теи и Хантера тоже не сработало, потому что Тея каждую свободную минуту кричала на меня и с закатанными глазами отчитывала за мое решение отступить, когда нужно было бороться. А Хантер (тот парень, который вообще-то мой брат) поддерживал Тею.

Меня хватило на два часа, и я вернулся к себе.

Я стоял в гараже напротив подпорченного битой автомобиля, но думал не о нем, а о Скай. О том, какой я придурок, что таким образом хотел сместить свою злость на железо, но по факту весь гнев доставался ей.

Меня хватило на час уединения с машиной, после чего я накрыл ее тканью и вернулся в пустой дом.

Сидел и смотрел в стену. Сидел и слушал тишину. Сидел и сходил с ума от желания поехать к ней.

Думал. Думал. Думал.

И пришел к выводу, что мое решение отпустить Скай было поспешным. Мне нельзя было сдаваться и прощаться с ней. Я знал, что смогу добиться от нее взаимности, и добился бы, если с самого начала не вел себя как мудак.

Тогда я поехал к ней. Сидел в своей машине и смотрел в темноту окна ее квартиры. Но так и не смог выйти, потому что… потому что идиот, который отпустил, думая, что ЕЙ так лучше. Потому что сделал выбор и дал ей то, что она хотела, – не меня.

Я делал это ровно тринадцать раз. Каждый заканчивался тем, что я выжимал газ в пол и уезжал. Потому что не мог поступить иначе. Меня будто что-то останавливало. Но я не мог понять, что именно.

Пока в одну ночь не понял все…

Я хотел, чтобы она говорила мне правду, но не ожидал, что ее правда окажется такой убийственной. Ее правда, которая душила ее все эти годы. Ее жизнь, которой она была лишена.

Я говорил, что не верю ей, но верил каждому слову.

Я был уверен, что она счастлива, но от счастья в ее жизни не было и следа.

Я не хотел, чтобы ей было больно, но то, что чувствовала она, было страшнее слова «боль». Я не уберег ее от всего, через что она прошла. Я не искал ее. Я ее бросил. Одну.

Я хотел ее мук. Я был одержим своей целью.

А потом я захотел все исправить. Я хотел… но не исправил.

Чувствую ли я свою вину? А есть ли наименование у ощущения, которое расплавляет изнутри кислотой, прожигает каждый орган насквозь, заштопывает их колючей проволокой без анестезии, а потом снова по кругу повторяет это же?

Это чувство вины? Или это чувство стыда? Или это совесть? Или это навязчивое самобичевание, которое не подчиняется логике и рвет на части независимо от фактов?

Я не знаю, но я заслуживаю каждое из этих ощущений.

Она не говорила – я замечал, но не вдавался в подробности:

Мешковатая одежда. Колготки. Чулки.

Повязка на ее плече.

Раздражительность, усталость, обмороки, тошнота.

Пришло осознание, которое добило. Осознание, которое не радует. И никогда больше не сможет.

Гипотеза «отпусти, и если это „твое“, оно к тебе вернется» была доказана… Но какой ценой…

Я закрываю за собой дверь и торопливо направляюсь по коридору в сторону выхода, попутно стягивая со своих плеч медицинский халат, а с лица защитную маску, без которой нельзя попасть в реанимацию.

Я бросаю одноразовую одежду в урну, но она падает мимо. Наклоняюсь и снова запихиваю ткань, придавая своим движениям больше резкости, чем во мне осталась.

Мои руки дрожат, в голове творится что-то невыносимое, сдавливая виски с такой болью, которая режет мозг независимо от того думаю я или нет.

Выпрямляюсь и принимаю решение уйти, но задеваю своим плечом человека в синей униформе, и папка в его руках падает на пол. Банально, но так, как есть.

Он наклоняется и поднимает выпавшие бумаги, и я, вздохнув, присаживаюсь на корточки и исправляю то, что по своей тупости сделал.

– Прошу прощения, – выдавливаю из себя, поднимая лист, исписанный непонятным почерком.

– Вы ведь привезли мисс Летти? – спрашивает врач.

– Да, – выдыхаю я, сильнее сжимая челюсть и поднимаясь на ноги.

– Благодаря внешнему осмотру и документам, которые были обнаружены в ее личных вещах, мы выяснили некоторые детали ее диагноза. И я хотел бы вас поблагодарить за то, что вы быстро среагировали и доставили ее именно сюда.

– Что с ней будет?

Врач молчит. Долго. Слишком долго. Опускает взгляд, глухо вздыхает.

– Состояние пациентки… крайне тяжелое. Ей потребовалась экстренная помощь. – Он замолкает, медленно проводя большим пальцем по виску, будто стирая боль. – У нее диагностирована терминальная стадия почечной болезни. Пропуск диализа привел к перегрузке жидкостью. Прием алкоголя вызвал резкое увеличение токсинов. Ко всему этому…

Он останавливается, будто не решается добить меня словами, но все-таки делает это:

– У нее произошел самопроизвольный выкидыш.

Мир вокруг меня сжимается до пульса в ушах.

Я поднимаю голову, вглядываюсь в его лицо, в глаза – ищу хоть искру неправды, пытаюсь уловить, что он врет, шутит, испытывает.

– Что… вы… сказали? – отчаянно, глухо.

Какой я придурок. Какой я идиот. Какой я кретин.

Ее слова…

«Я выпью противозачаточные».

Не выпила…

Меня тошнит от себя. Меня воротит от того, что я делал.

Мысли бьют в череп острой болью.

Бьют.

Бьют.

Бьют.

Не убивают. Заставляют жить… задыхаться, помнить и мучиться.

«Отдаю ей все. Пусть забирает каждую каплю нашей близости».

В тот момент я хотел ее больше, чем хотел думать.

В тот момент я желал ее… И каждый последующий раз желал лишь сильнее.

– К сожалению… Мне очень жаль, – чуть тише произносит он. – Из-за стресса, медикаментов, которые она продолжала принимать, и ее диагноза… Ее организм был слишком истощен. Плод не развивался. На раннем сроке у девушек… такое случается часто. Мы сделали все, чтобы убрать угрозу ее жизни. Сейчас ей нужен покой. Максимальный.

Моя Скай.

Я хватаюсь за лицо руками. Исцелившийся кусок бисера снова начинает трескаться на осколки, с каждым вдохом впиваясь острыми краями в живые ткани, омертвляя их.

Скай. Была. Беременной.

…от меня.

У нас мог быть ребенок. Наш. Скай и мой.

– Мы можем записать ваш контакт на случай экстренной ситуации?

Его вопрос пытается просочится в мое сознание, и я уже раскрываю рот, чтобы произнести машинальное «да», но ответ застревает в горле – его мгновенно перекрывает громкое, обжигающе-яростное «НЕТ».

В следующую секунду боль взрывается в моем лице – кулак врезается в челюсть, выбивая воздух из легких и отбрасывая меня назад.

– ТЫ!

Айзек влетает в мое поле зрения, наваливается на меня всем телом, хватает за воротник рубашки так сильно, что ткань жалобно трещит. Его глаза сверкают отчаянным презрением и ненавистью, выражающейся даже в положении его рук.

– Тео, черт возьми!

Его пальцы дрожат, рот искажен уродливой гримасой злости, но сквозь ярость проступает нечто большее – страх.

– Твою мать, Тео… – его голос ломается, глухо бьет в грудь, но тут же снова набирает силу и хлещет: – За все эти годы… ты знаешь, через ЧТО она прошла?! Сколько дерьма падало на нее, но она двигалась дальше. Даже когда лежала без движения после аварии, когда каждое дыхание было пыткой, она продолжала бороться! Даже когда процедуры рвали ее на куски – она держалась! Даже когда жизнь нагибала ее в самые невозможные положения – она принимала каждую позу, продолжала топить все… ради себя! Ради своей жизни!

Айзек резко выдыхает, и в его голосе уже нет просто злобы – там темное, жгучее отчаяние.

– А ты… Что ты с ней сделал?! Что ты, черт возьми, сделал?!

Он толкает меня, отпускает воротник, но тут же снова взмахивает кулаком.

Удар.

Еще один.

Боль накрывает волной.

Я не сопротивляюсь, не поднимаю рук. Пусть бьет. Я заслужил. Я виноват. Я вижу свою вину в каждом изломанном мускуле его лица. Поэтому молчу, позволяя ему швырнуть еще один удар в мою скулу.

– Прекратите немедленно! – крик врача прорезает пространство. – Я вызову охрану!

Айзек трясет меня, толкает, словно пытается достучаться кулаками до сердца. Сердца, которое сейчас только и может что болеть.

– А я скажу тебе, что ты сделал… Ты добил ее. Ты думаешь, это просто ошибка? Нет. Это крах. ТВОЙ крах!

Мое молчание только сильнее его разъяряет. Его слова режут не только потому, что они звучат жестоко, а потому что это правда.

– Ты, блять, серьезно? – ядовито усмехается он. – Ты своей башкой не мог подумать и догадаться, на ЧТО ей нужны деньги? Кредиторы? Долги? Ты точно хорошо ее знаешь, Тео? Ты точно чувствуешь к ней что-то? Она просто хотела начать нормально жить. А ты… – приглушенно произносит он, но потом снова повышает голос: – ты чего хотел?! Рад тому, что она теперь в таком состоянии?! Счастлив? Наигрался? Теперь тебе не скучно?!

Пауза. Слов нет. Ответить нечем.

– Я не слепой, чтобы не заметить, как вы ведете себя при упоминании одного из вас! Я не идиот, чтобы поверить в этот лепет о благотворительности с твоей стороны, – низким голосом произносит он. – И если я все-таки прав… ради нее… постарайся держаться подальше. Ты же понимаешь, что в ее жизни не должно быть такого безответственного придурка, как ты?

Он проходит мимо меня, толкая в плечо. Я пошатываюсь, но стою на месте. Ноги не слушаются. Внутри все гудит, будто переломано. Мой крах…

Краем глаза замечаю движение – охранник уже тянется к моему запястью, но я обрываю его жестким, сухим:

– Я сам.

И ухожу.

Сажусь в машину, хлопаю дверцей так, что металл дрожит. Поднимаю стекла до конца – и теперь нет ничего, кроме меня и вязкой пустоты. Даже воздух душит. Ключ, мотор – и я вдавливаю педаль газа в пол, как будто от этого зависит чья-то жизнь.

Я не вижу ничего, кроме стрелки, с каждой секундой ползущей все выше. Цифры расплываются, гул мотора заглушает все, но не избавляет от мыслей, сердца, совести.

Еще одна машина впереди.

Я рву руль. Обгон. Еще обгон…

Мне нужно пространство, простор, безграничная полоса дороги. Где-то там, между ревом двигателя и пустотой за рулем, я, может быть, смогу, найти ответ.

Но пока вместо ответов только истерический гул в голове…

Идиот. Идиот. Идиот.

А потом яркость перед глазами.

Резко бью ногой по тормозам, и машину заносит…