Белая горячка Мих. Каплана.

– Кто подлинный из них? скажи мне, дочь.

О Каплане. Ему не по вкусу существующий миропорядок.

– Мгновенье. Безобразно ты. Не продлевайся. А впрочем, погоди.

– Так вы теперь ходите в нарукавниках повязках? А зачем? И без того видать.

– Ну, уж так надо. Инструкция есть инструкция.

Взрыв Каплана. Относительно: Жизнь есть жизнь. Дети есть дети. Война есть война.

– С вонючими вашими тавтологиями… Вам что же – нечего больше сказать, п…е…м.

Аспазия: А разве я кого-нибудь трогаю? Даже иду когда, собачка какая-нибудь выскочит, я ей говорю: «С легким паром тебя, собачка». Только и всего.

– Это почему же это с легким паром?

– Ну, с каким паром? Если она всего-навсего маленькая собачка?..

(О ней.) Глаза ее лучились и сверкали. Нехорошее, невысокое было это сверкание. Однако ж это было сверканием.

– Стягивает она стан свой, чтоб дивные груди ее восстали!

– 30 лет, а выглядит, как цветочек, как блядиолус какой-нибудь.

– А можешь ли ты, баламут, сделать мою жизнь яркой и насыщенной? Почему ты не хочешь дать воскрылий? Любовь это не прощает. Дай мне воскрылия.

– Да откуда я на вас всех наберусь воскрылий.

– Из всех чар земных только пошлейшие могут на нее воздействовать.

Блюститель: А вы – вы кто?

Фанни: Каплан (опустив глаза в вязание).

Блюстители: Каплан?

Фанни: Каплан.

Блюстители: Пока я ничего не понимаю. Каплан? Каплан. Завороженный Дом. Каплан уж тут. Не хватает только Михельсона. Это не приемный пункт, а завод Михельсона.

– Они мне вот: Россия погибает.

– Ну и пускай. Ей вроде бы к лицу. Никому бы так не пошло умереть, как Ей. Причем самым недостойным образом. Это входит, по-моему, в расчеты Господа Бога.

Чувствуешь себя как соль рассыпанная, как разбитое зеркало, как в море оброненное колечко, как чернейшим из котов пересеченная дорога. Ты – чувствовал себя так.

И совсем это не Божья любовь. Это шашни Природы.

Аспазия: Я за сегодняшний день так ухайдокалась.

– Женщина болезнетворная, смертельная женщина.

– Ну просто надоело. Где Каплан?

– Где Каплан? – По ту сторону рек Ефиопских, вот он где. В садах Эдемских. За гранью земного кругозора.

– Чего делает? чего делает? А вы – что делаете?

– Он – текет в трех мироздания.

Лж. I: О сука! Да нет, ну хотя бы в двух мирозданиях.

Господь обнес нас пораженьем и правильно сделал.

Недочеловеки! Недолюди! Страшно и вообразить себя в вашем положении.

– Впрочем, не будем говорить о чепухе.

– Господь кого следует приговаривает к стольким-то и стольким-то годам Душевного потрясения.

– У этой девушки потрясений нет.

– Это не годится. Я не признаю в человеке чего-нибудь, если нет потрясений.

– Дочь, ведь это неправда.

«Добродетель ее подвергается частым нападаниям по причине миловидной наружности. Но она, эта белая голубка, скорее умрет, чем запятнает свое оперение».

В сером: А что он еще говорил?

– Говорил, что нижняя чакра ответственна за высшие тоны человеческих чакр.

Влюбл. Лж. II: Я, когда услышал ее, я затаил дыхание. Я не то что дыхание, я зрение и слух затаил, я затаил пищеварение. А ей – что ей! Индифферентная, беспорывная женщина. Снежная баба!

– Народ недоволен, надо открывать, – то и дело бросает Лж. I. – Не опиум для народа, а народ – для опиума.

– И зимних друг ночей, трещит мужчина перед ней. Все больше разверзается пропасть между словом и делом американской администрации.

У Лж. I постоянно: Земля – колыбель человечества. I акт. В конце к человеку в сером:

– В колыбель тебя надо! В землю тебя надо, в колыбель человечества.

А взойдем – ниоткуда не будем восходить. Взойдем – и не взойдем.

Да и было бы ради чего восходить?

– До того ли ему? Гибнет Россия или нет? Странное дело: чем больше говорит о процветании, все понимают о гибели. Ну почему? Поля зеленеют. И пр. Так он считает, погибает Россия. Он о гибели метагалактик. Он вычисляет, белая горячка.

– Не в этом дело. Это чушь. Но он считает, что если умрет метагалактика (юродивый – четыре метагалактики) – значит, вместе с ними умрет и… страшно вымолвить – и сов. власть.

Прием… – Поставщица Аспазия.

посуды…

– Ты что мне даешь дядя?..

Лж. I: Каждый должен суметь вынуть пробку из пустой посудины. Пробка была нужна, когда там что-то в посудине было. (К Лж. II.) Умею я?

– Не деньги надо чеканить, надо чеканить афоризмы.

– Я все пять актов буду их чеканить и х… меня кто остановит.

– Шнурок есть? Снимай шнурок, дядя. Давай сюда. (Трюк – достать из бутылки пробку.)

Ко всем: проверьте все, стоящие в очереди… Все помешаны на спорте…

Настали времена, когда у каждого должен быть свой шнурок. На всякий случай.

– Интересно, есть на свете такая держава, где так часто слышишь (чаще, чем ежедневно) – стрелять! Стрелять таких надо! – а ведь ни у кого, в отличие от большинства держав, на руках ни одной единицы огнестрельного оружия.

Что значит грамотный? Я живу в Стране, где больше 99 % взрослого населения ни разу в жизни не прочло ни одной строчки Евангелия.

О том, что в России не то что Лепажей – вообще ничего нет. Бутылки бронебойные – годятся?

– А ты какую птичку больше любишь, Вася Говнодав?

– Матерь Пречистая, да здесь народу собралось уже метра 2 с половиной.

– Один мой знакомый говорил: жизнь человеческая что детская рубашонка: коротенькая и вся в говне.

– Когда-то у нас была инициатива! Теперь у нас нет даже отсутствия инициативы?

– А я хочу феодализма: сидишь, напротив и замок в плющах, а ты сидишь напротив и кормишь грудью барскую суку.

– А я люблю портвейн и притирания.

– Что это за притирания такие?

– А это когда уже нет портвейну.

Юродивый: А я смотрю только совместные фильмы: польско-шведские, австро-венгерские, русско-турецкие, татаро-монгольские…

Из нее Лорелея бы хорошая вышла. Лежит в болоте, в чепце, в цветах, и ее, как магнолию, уносит потоком.

Ну и чего ты узнал из этих диссидентов?

«Салонные поэтессы огнедышащие скрипят зубами во сне и… в самом никудышнем смысле этого слова».

(Оба Димитрия о диссидентах.)

– Мое любимое междометие «увы», но я замечаю, что с последнего времени оно становится нецензурным.

– Я же не мешал тебе, когда ты грезил. Вот и ты не мешай мне грезить.

– А то я убью тебя, Митя, ты будешь и мертвый прекрасен. Под небом скользящих созвездий.

(О пришедшем в «сером»). Ну, принц или не принц, мы еще посмотрим. Принц должен быть черным. Черный принц! Он должен быть датским, маленьким и нищим! Остальные принцы не в счет.

– Накажет, накажет тебя Господь, и сегодня же! (Аспазии.)

– Ха-ха! Да как же он меня накажет? Я у себя…

Да, по радио так и сказали: счастливо, евреи, отметить Вам Новый, 3765-й год.

Юродивый (жалуется): В сырости. Завотделом Инесса его туды оттащила. Он говорит: «Как Стеньку бросила в волны эта принцесса персианская».

– Так вот и держись, погода! Пусть завтра вербное воскресенье! Сыпь разную мокрядь на эту землю! Она не стоит Солнца! Так вот и держись, погода! Так вот и стой. Не предвещая ничего хорошего, погода!

– С этими людьми надо не человеческими словами говорить, а вострым-вострым ножиком.

– Дочку назову Пилюля, и вообще как-нибудь так ласково.

Не забыть: как спит Виталик. На посудинах вверх горлышками. А тут ведь и длинные бургундские, и чекушки – для неугасания духа (а некоторые вообще – с отбитыми горлышками).

– Ты, Вася, единственный предмет роскоши, который прошлой осенью не поднялся в цене.

Обо всем лучше всего спросить у Виталика. Он устанавливает связь со всеми: сняв тапочек.

Виталик. Его постоянно спрашивают:

Виталий 〈?〉, позвони такому-то (Андропову, госпоже Тейлор и пр.) – и узнай, который сейчас час. Мы не можем открывать заведения без точных часов.

А кремлевские часы врут… Но тут человек в сером: «Врут кремлевские часы?» Виталик опять за свой тапочек: «Кремлевские часы врут когда ж? Никогда, – говорит, – верьте. Единственным часам верьте».

– А турецкая резня: это когда турки режут или когда режут турок?

(О Вит.) «Он всякую тайну знает, но откроет ее не теперь». Аспазия тоже знает тайну. И тоже всякую и раскроет ее только в 4-м акте.

Лжедмитрий I (к клиентуре, продолжая ерничать и прибаутничать): Много пьете, дорогие товарищи, и честь вам и хвала за это от товарища Бисмарка, Железного канцлера. Он любил повторять: «Бог Всемогущий заботится только о младенцах, пьяницах и американцах».

Лж. II: Придурок-подсобник со второсортной физиономией.

Лж. I: А отсюда – прямо в винный отдел. Там (стоит) толстый Лёва Сальери: с усиками а-ля Бержерак, а в очередь к нему мнутся 40 моцартов.

Лж. I (о стуке за окном): Феноменология духа! Не обращай внимания.

Приснилось однажды милиционеру, что он бабочка. Он весело порхал, делал ноздрями и не знал, что он – милиционер, был счастлив. А проснувшись внезапно, даже удивился, что он совсем не бабочка, а милиционер. И он не знал уже – милиционеру ли снилось, что он бабочка, или бабочке – что она милиционер. – Это ты к чему? и т. п.

– Господь приговорил меня к трем годам душевного потрясения.

Я хотел у своего заведения установить водометы и изваяния, но мне не позволили (не разрешили). Вот какие бюсты я хотел установить (подумать еще): Александра Колчака, мадам Баттерфляй…

(С появлением Мишеля.) Прекратить прием посуды! Олухи. Ну, посудите сами, как в наши времена можно заниматься приемом посуды.

К Каплану обращаются эти в сером: Подсудимый, а скажите.

Вл. Луговской:

– Духовной жаждою томим…

– Не давай гортани твоей томиться жаждою (2: 25).

– Со времени смерти Паганини скрипка его лежала в Генуе, и никто не имел права прикоснуться к ней. Первый, кто дерзнул взять ее в руки и сыграть на ней, был скрипач Б. Губерман.

– Они дышат мне в душу чесноком и чечевицею.

– И нашего Омельку убил ихний Михельсон.

Чемберлен: «Иудей же избрал трагическую судьбу, это служит доказательством его величия».

Пророк Исайя: Праздники ваши ненавидит душа моя.

Мы – за идею абсолютного будущего, которое противостоит всей реальности прошлого и настоящего. (По Буберу)

– И кто из вас знает, что Иордан вытекает из Тивериадского озера, впадает в Мертвое море.

Выше всего в человеке ценить непоправимость!

И все это я не проскакал на розовом коне, а шел привычной, подрагивая, и скрипел.

– Ты как-то запала мне в душу, и я больше о тебе не вспоминал.

Хозяин заведения. (Он здесь и ночует.) Вот здесь – мой самый холодный угол, это моя Индигирка, это мой Оймякон.

– Здесь говорят непонятное о понятном. Там – понятное о непонятном.

– Ты что же, зараза, хочешь изменить предначертания судьбы.

(Алиса) – Аспазия.

– Я немножко запоздала? Славик… делал двухчасовой доклад о существе человека.

– Я в чем-то соглашаюсь с Вильямом Шекспиром, но кое в чем и нет.

– Эти дни были для меня насыщены. Насыщены напряженными научными поисками… Почему ты не бываешь в духовных центрах Москвы? Или ты считаешь свою грандиозную палатку единственным духовным центром?

– Эманирует, сидя в гостях, флюиды и метастазы. Другой тоже эманирует, но эманирует трансградиентные корпускулы, за неимением корпускул имманентных.

– Я нахожусь все еще в той стадии, которая уповает.

– Дело не в установках, а в интерполяции.

– Нет, дело в структуре.

– Но мы в науку не подключаемся. Мне думается, к истинности не подключаются ценности, а к ценности подключается истинность. (Осматривал заведение в связи с перекосом пола…)

– А он просто вписался в полукультуру.

– В момент творчества я только медиум высших сил. – Мое головокружение от ее успехов. – И страсть к чему-то нездешнему, зыбкому к чему-то, коленно-локтевому.

Правый католик, но почти не Мур.

Ну, что же, большевизм – это атмосферическое явление, и относиться к нему следует как ко всякому явлению атмосферическому.

А для этого необходимо соединение крайней глубины с крайней бестактностью.

Величайший образец – Иисус. Верх неповерхностности и вершина бестактности.

Что ж, надо еще подумать, для каких целей в 40-х годах Господь обделил нас поражением.

Как говорил Гладстон своему приятелю Дизраэли:

«О! Это будет не скоро! Когда птички полетят и французы образумятся».

– И набожность должна быть одаренной.

– А у него она не глубока, а упряма (читает молитвы, как кондуктор объявляет остановки).

Покойный папа Павел VI называл это «кризисом послушания».

«Преступление против Бога и человека» – Павел VI.

– Для этого ты слишком лучезарен. —

Об атеизме: «Из тезиса, предназначенного для нескольких спекулятивных умов, он стал мифом толпы».

«Извращенное издевательство над наиболее обязательными очевидностями» (прелаты вселенной собора).

По Карсавину: «Мир – результат Самоограничения Бога».

– Следует вести себя удовлетворительно.

Отлично себя вести нехорошо и греховно.

Когда Господь прибирает нас к рукам – против него нечего возразить. Когда человек – это еще куда ни шло. Но когда Эти!..

ОН-то есть, ОН жив, а вот мы – неизвестно, есть ли мы и живы ли?

– Противоречит или не противоречит это духу Писания?

– Как бы то ни было, единственный раз Россию возглавил католик, целых 11 месяцев. (Лжедм. 1605–1606).

– Ну, я уважаю немоту, если она высокоторжественна.

И чего стоит мир, если над ним не тяготеет ни одно проклятие.

4-й акт кончается. Ну что ж! к барьеру!

– Просклоняй слово «стена».

Начинает спрягать:

Из Исайи: «Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили!» (33: 1).

– Под натиском слишком мощного потока мыслей —

– У Диккенса

– Сжальтесь надо мной ради всех святых ангелов небесных —

– Язык мой приник к ипостаси моей —

– Я живу в эпоху всеобщей невменяемости.

Меня здесь выбрали членом тред-юниона и подносят в день 2 шкалика.

А все потому, что юность мою опалили фугасы.

Прямо пойдешь – жить не будешь, налево пойдешь – жизнь потеряешь – вправо пойдешь – умрешь, назад пойдешь – околеешь.

Юродивый: Его пустошные словеса (звонящий по тапочку, сколько времени и пр., он же предсказывающий судьбы).

– Нострадамус! – позвони де Голлю.

– О чем ты думаешь, Борис, Печальный пасынок природы? Набальзамируйте меня (из Генриха XV).

Совместить в такой компании все голоса – придать видимость махонького единства – упражнение в контрапункте.

Отличать: предметы роскоши от предметов первой необходимости (предмет 3–4-й необходимости).

– И холодно, как будто ты не у себя в постели, а где-нибудь в море Лаптевых.

И у Шекспира: ромашка растет тем сильней, чем больше ее топчут.

И у Островского: Самое главное в жизни – быть всегда бойцом, а не плестись в обозе 3-го разряда.

– Чем скромнее боец, тем он прекраснее.

Ему: Ну и что же: возьми на память из моих ладоней немножко водки и немножко пива… и не вспоминай жизнь свою —

Мы будем жить на белом свете номер 2.

– пустота —

– мне хотелось бы черпать тебя загорелою рукою.

– мне такой ущербной монады не надо (о поэтессе).

– Вначале надо подвергнуть все свои хорошие чувства почти поголовному истреблению:

– мне вот что нужно, чтоб во мне проснулся вампир.

– Извергни его, на нем печать Вельзевула.

– Мизантроп, не любящий проторенных троп.

Вампирист:

(Внелогичен и по ту сторону всяких обязательств.)

(Входя.) Невольно к этим гнусным берегам —

– У меня есть предчувствие, что я скончаюсь где-нибудь между Звенигородом и Вестфалиею. Но только интересно: ближе к Вестфалии или к Звенигороду?

– Ты скончаешься здесь. В моем сердце ты уже издох. Тебе осталось это в сердце нашей Родины. Ты понял, о каком сердце я говорю?..

– По вечерам бывает так приятно иногда прибегнуть к геноциду. Или к погоне за химерами.

– Я сначала хотел быть кавалеристом. А теперь я знаю, кем я буду: я буду следить за пожарами, чтобы никто не вредил пожарам, чтобы принимать редкие меры против тех, которые тушат пожары. Хе-хе, лет 15 назад эта мысль меня бы согрела.

Девочки должны быть парализованы. Так лучше.

– Но в нем гнездятся демоны.

– Да, да. Мистика всегда шла бок о бок с половой распущенностью.

Колышется уже. Так Харонова ладья на стиксийских волнах – в царство тлена и вечного запустения.

– И днесь не пью, и присно не стану.

Все мыслью объять и все успеть совершить.

Нагадить – на вершинах Килиманджаро, Джомолунгмы, Фудзи, Монблана и на обеих вершинах Эльбруса. Вот это я понимаю.

Крайне левый: типа друзей поэта Делоне. Но из худших.

II акт. Вот до чего довели русские. Пришел по вызову телемастер. Всего-то навсего. А старушка ушла на кухню, и у нее от испуга руки трясутся – может быть, из органов?

Им: наши люди крылаты, наши верховные – крылаты. «Тщетны были бы все усилья, но крыльев ей нам не связать. Думал ты, пташка уж поймалась» и т. д. Законов всех она сильней. И заставит себя любить.

III. Помолчи. Не проникай в меня. Я сам знаю свои сроки. Не вводи свои танки в мой Кабул.

I. – Человек за бортом!

– Вот она, сказочная ширь русской натуры! Но убивать сразу полтора-два млн. человек – это, по-моему, несимпатично.

IV. – А когда вообще начнется настоящее действие? Вот ведь уже и ночь накануне Ивана Купала – и никакого настоящего действия нет. Может, его вообще не будет. По нашим временам, лучше обходиться без действия…

II. А Фанни-то придет наконец или не придет? Неужели весь вечер сидеть с этими вот проб…шками?

Каплан (им): Ничего, ребятишки, если бродяга к Байкалу не подходит, Байкал подойдет к бродягам.

Борец и Каплан (ему): А хочешь, паладин, я тебе больше не поднесу.

Каплан: И сплю здесь. Здесь – мой кабинет… Вечерами прогуливаюсь: у сосновых новеньких ворот. Может быть, сюда какого супостата. Может быть, сюда того дегенерата… ветерок попутный занесет, я и сторож. Я и…

Вот – наши басурманы и супостаты!! – и…

– И это меня-то лупить! Меня! Кабинетнейшее из земных существ! Внебрачного сына Евы Браун!

I. (О ней.)…и трепетание предсердий. А чтоб пригожая. И чтобы внутри ее были клавикорды, а снаружи – тучные пажити.

III. Юр.: Идем, дома у меня никого нет, сестра-студентка – на овощебазе, брат в командировке, мать в параличе, отец – в Анголе.

– Я выбросил ее из окна, с 9-го этажа на 4-й.

II. Она: тот-то уже потому лучше того-то, что, когда выпьет, не говорит умных вещей.

Иностр. II (женщина неограниченных возможностей).

Иностр. – Такая женщина, что леденела кровь и волосы становились дыбом…

Он щекотал эту великомученицу.

III. – Это уж у нее так заведено. Потребность наутро уничтожить своего ночного мила-друга-приятеля умышленно деловым складом физиономии и обратно пропорциональной ночи холодностью – я бы назвал это комплексом Клеопатры.

III. – Да нет же, мы почти и не прикоснулись друг к другу, я чмокнул ее в запястье, правда. И вот, через полгода она родила пухлую девочку с голубыми глазами.

II. Дуры солнышка ждут, дуры песни поют, а дураки все сидят, разгораются.

II. – Наслаждайся, богоподобная! Ты еще в самом разгаре!

Кто-то издевается: свежа, как предание. Красавица. Писаная, как торба. И свежа как…

– От каждой двадцатой бабенки его кидает в озноб (о Гурев.).

II. Каплан: Твоя фатальная девочка скоро облысеет, раздавая свои локоны разным православным бабникам.

I. – Я не могу о ней говорить без слез.

I. III: Он так взволнован, что с души воротит.

II. – Спроси у него, существенный он человек или несущественный?

I. – От одних только икр ее мороз подирает по коже.

III. Она: А мне наплевать в орлиные очи твои!..

II. – Она меня обезглавила. У меня болит шея от недоброкачественных грез. И пр. (все время поворач.). Сладостных дел мастерица, как сказал бы Саади.

III. – И это она вытворяла в те дни, когда твоя осанна проходила через такие горнила!

II. Веселый нонконформизм. Мишель Каплан. И придурки.

Куда ты ведешь нас, безумный старик? А х… его знает! Я сам заблудился!

Каплан. I. А если они ворвутся, я сбегу на балкон и притворюсь цветочком. Они придут, посмотрют – а это что за цветочек вон на том горшке? А моя Светочка со страху скажет что-нибудь не то, вроде «палтус» или «хариус».

А что это у него сбоку, у этого «палтуса»? А это тестикулы – и по совместительству – узурпаторы.

I. Чего гогочешь, как Плутарх какой-то недорезанный.

II. Или: – Сидит, надулся, как какой-то Буонаротти.

II. Каплан: Иным покажется, что надо экономить свои силы при освоении Нечерноземья. Но нет – я, 〈?〉, не пожалею всех своих сил для освоения Нечерноземья (в ответ на упрек русских националистов).

II. Придурки. Каплан: Язык Барбароссы и Эрнста Тельмана, канцлера Бисмарка и доктора Геббельса – велик и могуч.

Придурки рифмуют: Язык В. Пика востер как пика. Россы с трудом усваивают язык Барбароссы. Язык Эриха Хоннекера не дает им ни х… и т. д.

– Советскую власть все любят. Ее не любят только колдуны, лифтеры и молдаване.

II. (Вадимчик. Приверженец османской династии. Эсквайр.)

– На нашей стороне все, в ком еще душа держится.

III. На черном рынке и в швейцарском банке.

– Какой же скептик? Хорош же скептик, у которого 40 тысяч симпатий и мильон терзаний.

Это мы уже одолели. Мы уже привыкли ценить только непомерное.

II. – Мужайся и уповай! (Бытие: «Почему ты огорчился и отчего поникло лицо твое!»)

II.

– Это уже ползалога полууспеха!

«Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но зачем ты выпил стакан моего портвейна? Ал. Македонский тоже был великий полководец, но зачем же пить чужой портвейн? Я – понимаю – земля – колыбель человечества, но нельзя же сидеть на ней и выпивать стакан не своего портвейна».

IV. Каплан. Друг рода человечества.

«У него не житье – а мгновения».

III. – Они не стремятся в дальние миры, еще будучи девушкой. А я – уже будучи девушкой – стремился в дальние миры.

II. Невесело встречают вербное воскресенье миллионы людей, живущие в станах капитала. Задумчиво грезят они на своих сеновалах.

III. Знаю, что такое рыцарь. И терпеть не могу рыцарства. За то, что у них забрало, а страха и упрека нет.

II. Вот у нас в винном отделе: стоит толстое м…ло Сальери и к нему в очередь сорок Моцартов.

III. – Все твои привычки пагубные! У тебя есть хотя б одна непагубная привычка?

II. Каплан: Надо лишить нашу Родину-мать ее материнских прав.

Каплан: Что ж! И Геркулес чистил конюшню, и Аполлон-Феб пас стада скота у Адмета!

III. Вергилий утверждает, что душа может чахнуть без видимых причин.

К Фанни II. – Не твоего ума дело.

Фанни III. – Это напоминало бестолковый ритуал испанского двора: испанские гранды перед королем снимают шляпы, а король в тысячный раз запрещает им это делать и возвратить шляпы на головы. И ведь все знали, что и в следующий раз будет равно так же: все снимут шляпы, а король покажет им жестом, что это (станут снимать шляпы, а король их от этого предостерегать, но они все равно снимут шляпы…)