Лунная ночь неумолима заявляет права, пока я сижу в своем BMW, припаркованном через дорогу от дома, и наблюдаю за окнами, выжидая хоть какое-то движение внутри. Примерно через сорок минут машина Наталии въезжает на подъездную дорожку.

Так предсказуемо.

Я знал, что Джианна ей позвонит, но не могу с уверенностью сказать, что она сделает дальше. Хотя почти уверен, что в полицию она не обратится. Ей бы не поверили, даже если бы она попыталась. Убедить ребят в участке в том, что у Джианны проблемы с психикой — проще простого. В своей работе они повидали немало сумасшедших баб. Мне просто не хочется позора и бессмысленных объяснений. После сегодняшнего вечера придется приглядывать за ней куда внимательнее. Мысленно делаю пометку поставить ее телефон на прослушку, чтобы в будущем меня не беспокоили подобные ситуации. Честно говоря, не понимаю, почему не додумался до этого раньше.

Наталия наверняка скажет ей, что я грубый мудак. Это тоже предсказуемо. Большинство людей конченные идиоты.

Они ни черта не знают ни обо мне, ни о моих отношениях с женой. Слишком многие слепо поверили в эту модную чушь о равенстве между мужчинами и женщинами, будто забыв, что именно Ева была той, кто «склонила Адама ко греху»[17].

Адам был невиновен. Для него зло явилось только тогда, когда путь к добру был настолько сокрыт, что иного выбора просто не оставалось.

Тем не менее я решаю сделать несколько звонков, чтобы аннулировать кредитные карты Джианны — на случай, если ей взбредет в голову какая-нибудь безумная идея. Достаю кошелек и телефон, набираю номер первой кредитной компании.

— Спасибо за звонок в Capital City Visa. Это Донна. Чем могу вам помочь?

— Привет, Донна. Меня зовут Итан Уокер. Моя жена — дополнительный держатель по моему счету, и, похоже, она проявила неосторожность и потеряла сумочку, когда ходила по магазинам сегодня днем. Мне нужно аннулировать ее карту, просто на всякий случай. Никогда не знаешь, кто может ее подобрать.

— Я вас прекрасно понимаю, мистер Уокер. Дайте мне минутку — я всё улажу.

Закончив разговор с Visa, я повторяю ту же историю для American Express и Master Card. После последнего звонка снова смотрю на дом. Внутри всё тихо. Представляю, как Джианна сидит за кухонным столом и жалуется Наталии на меня. Одна лишь мысль о том, что она скажет обо мне что-то плохое, заставляет мышцы напрячься. Швыряю кошелек и телефон на пассажирское сиденье, стискиваю руль так, что костяшки пальцев белеют.

— Ебаная сука, — шиплю и завожу двигатель. Отъезжаю от обочины и мчусь по темным улицам Индиан-Хилла в сторону Эйвондейла.

После долгого дня всё, чего мне хочется, — это вернуться домой, быстро перекусить, а потом отправиться на встречу с Синтией в том самом кондоминиуме, который я до сих пор держу на 4-й Западной улице. Я рад, что сохранил это место после смерти матери. Оно идеально подходит для определенных целей. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я в последний раз ощущал мучительные удары экстаза Синтии в Белой комнате, и сейчас я уже опаздываю. Просто я не планировал, что дерзкий язык Джианны всё испортит. Из-за нее пришлось отменить встречу с Синтией и присматривать за своей глупой женой.

Спустя двадцать минут я подъезжаю к крошечной квартире в Эйвондейле. На ступеньках перед зданием валяется бомж. Его присутствие раздражает до предела. Именно из-за таких, как он, Эйвондейл заслуженно считается дерьмовой дырой в глазах большинства жителей Цинциннати — и, конечно, из-за уровня преступности, который стабильно выше среднего.

— Свали отсюда на хрен! — рычу на грязного ублюдка.

На нем рваная армейская форма, но это не означает, что он военнослужащий. О, нет. Я знаю таких. Вечно клянчат, играя на жалости. Наверняка купил эту форму в AMVETS[18], думая, что в ней вызовет сочувствие у прохожих.

Скорее всего, он даже богаче меня.

Он рычит, когда я резко пинаю его. Бью во второй раз — уже сильнее. Медленно он собирает свой мешок с бог знает чем и поднимается на ноги. Меня чуть не выворачивает от вони. Достаю кошелек, открываю его и демонстрирую значок. Вид удостоверения заставляет его шевелиться быстрее.

— Ухожу, мужик, — бормочет он, добавляя что-то вроде извинения и, пошатываясь, делает несколько шагов. Если бы он не вонял так ужасно, я бы, наверное, врезал ему в третий раз.

— Иди и найди себе работу, никчемный кусок дерьма! Лучше тебе больше здесь не появляться!

Не в силах терпеть гнилостный запах, спешу внутрь, поднимаюсь по лестнице в свою квартиру на четвертом этаже. Захлопываю за собой дверь, и от удара с потолка на грязный пол сыплются пыльные хлопья гипсокартона. Поднимаю глаза и вижу трещину в потолке, вызванную протечкой воды.

— Отлично. Этого мне еще не хватало, блядь!

Жалкому арендодателю этого убогого жилья лучше бы поскорее починить крышу. День и без того выдался дерьмовым. Содержать три квартиры — дорогое удовольствие, а в этом месяце я на мели. Планировал прихватить немного налички с сегодняшнего рейда на наркопритон, но, как назло, объявился комиссар Грейсон. Сказал, что хочет лично проследить, как мы упаковываем улики, и я сразу почуял, к чему он клонит. Грейсон что-то заподозрил, и я скорее сдохну, чем позволю ему нарыть на меня хоть что-то — даже сейчас, когда с финансами туго.

Вместо этого подложил несколько пачек стодолларовых купюр под переднее сиденье машины новичка. Когда их найдут по «анонимной» наводке, этого хватит, чтобы на время отвлечь внимание от меня. К тому же новичок — слабак. Может, духом и крепкий, но «плоть слаба». В нашем деле такие не выживают.

Смотрю на фотографию матери, стоящую у входа на столике, в обрамлении свечей. Не обращая внимания на ее лицо, зажигаю семь фитилей, готовясь к тому, что должно произойти. И всё же чувствую ее взгляд, будто он прожигает кожу, обвиняя меня.

— Не смотри на меня так, мама. Это была ее вина. Ей нужно было преподать урок.

Я не могу иначе. Джианна не имеет права бросать мне вызов. Нет. Она должна быть смиренной. Моя девочка послушная. Сегодняшний вечер выдался просто охрененно неудачным. Возможно, я зашел слишком далеко, но всё это ее вина. Не то чтобы я хотел ее ударить.

Подхожу к пробковой доске, усеянной фотографиями Джианны, и провожу пальцем по ее нетронутому лицу. Такая красивая. Но разум не может стереть из памяти образ избитого лица: глаз распух сильнее, чем я ожидал, полная нижняя губа треснула, покрылась кровью. А потом она еще и упала спиной вниз по лестнице. Это была только ее вина. Однако, я всё же чувствую укол вины из-за того, что бросил ее там. Нужно было проверить, как она… Вместо этого я просто оставил ее и ушел.

Теперь я должен понести наказание.

Взгляд скользит к соседней пробковой доске, где развешаны снимки Синтии. В ней есть жесткость — резкий контраст с мягкостью моей жены. Причем эта жесткость не поверхностная. Синтия понимает меня так, как Джианна никогда не сможет. Она знает, когда мне нужно наказание, и не стесняется его применять. В спальне она беспощаднее, чем в зале суда. В следующий раз, когда мы встретимся, она точно будет знать, что нужно сделать. А до тех пор мне придется справляться самому.

Я отворачиваюсь от стены с фотографиями и возвращаюсь к столу со статуей Девы Марии. Переворачиваю ее лицом к стене, то же самое делаю с фотографией матери — кладу рамку лицом вниз. Они знают, что я заслуживаю наказания, но им не обязательно быть этому свидетелями.

Снимаю одежду, аккуратно складываю штаны и рубашку на пол. Мой взгляд падает на флакончик с духами «Chantilly», который храню со всеми вещами матери. Она обожала эти духи. Считала, что несмотря на невысокую цену, они пахнут лучше любого дорогого парфюма. Я был счастлив, когда Синтия согласилась душиться ими ради меня.

Но сегодня я не могу быть с Синтией.

Хмурюсь, стараясь не зацикливаться на этом. Беру крошечный флакон, снимаю золотой колпачок и трижды распыляю «Rose Damask and Jasmine» на голую кожу. Мой член твердеет от одного лишь запаха. Ожидание того, что будет дальше, почти невыносимо. Ставлю флакон обратно — точно в то место, где он стоял. Скольжу взглядом по семи горящим свечам в красных стеклянных подставках. Каждая символизирует один из семи смертных грехов.

Двигаюсь медленно, стараясь не задеть пламя, и беру свечу, что олицетворяет гордость. Кремовый, горячий воск скопился у основания фитиля. Откинувшись назад, я выливаю горячую жидкость себе на грудь, очищая себя от всех гордых желаний и побуждений.

— Бог гордым противится, а смиренным дарует благодать[19].

Шиплю от короткого укола боли, когда воск капает вниз, застывая, прежде чем достичь моего пупка. Член стоит по стойке смирно, словно искушая воск коснуться своей цели. Затем беру свечу, символизирующую жадность, и повторяю процесс — чтобы искоренить в себе всякую потребность в материальном богатстве.

— Ни серебро их, ни золото не спасут их в день гнева Господня[20].

Наслаждаюсь контрастом боли и удовольствия, демонстрируя, как семь смертных грехов способны принести и то, и другое.

Когда грудь уже полностью покрыта воском от всех семи свечей, подхожу к телевизору и включаю его. Беру пульт, направляю на DVD-плеер — на экране появляется чрезмерно накрашенная брюнетка в черном кожаном плаще. Я уже видел этот фильм категории X, и знаю, что надето на ней под ним. Один только образ — кожаные брюки с вырезами и бюстье с прорезями для проколотых сосков — заставляет член напрячься до предела.

— Ты был непослушным клиентом. Тебя нужно наказать, — цокает она.

Она играет роль адвоката — адвоката-доминатрикс, готовой проучить своего непокорного клиента — мужчину, обнаженного и стоящего на коленях перед ее столом. Сходство этой женщины с Синтией поразительно. Наверное, поэтому я неравнодушен к этой сцене. Синтия обладает тем же очарованием, что и женщина на экране. Она — моя зависимость. Моя личная Мария Магдалина.

— Подними плеть и передай ее мне! — приказывает доминатрикс своему подчиненному.

Когда он наклоняется, чтобы выполнить приказ, я повторяю его действия — тянусь за плетью из рогоза, лежащей на полу перед телевизором. Пришло время моему наказанию начаться. Чтобы снова изгнать грех из своей души, я должен покаяться. Умерщвление плоти — единственный верный путь к очищению.

Каждый раз, когда она наносит удар по своему рабу, я перебрасываю завязанные узлы через плечо, повторяя ее движения, произнося слова покаяния, как учил отец Питер Дэмиен. Так, как наставляла меня мать.

— Мое наказание обернулось мне во благо, ибо через него я познал Твои заповеди[21]…

Отец Дэмиен всегда говорил, что самобичевание должно сопровождаться чтением псалмов. Мама утверждала, что многие не понимали отца Дэмиена — так же, как никогда не поймут и меня. Именно поэтому меня с детства учили не оставлять постоянных следов во время ритуалов.

— Будь непоколебим, сын мой, но не оставляй ран, которые не исцелит время.

Вспоминая ее слова, начинаю медленно, с легких ударов по спине, постепенно увеличивая интенсивность. Вскоре я теряю связь со временем и пространством. Этот момент в моем сознании тянется бесконечно — словно растягивается на дни, месяцы, годы. Всё это не похоже на наказание от Синтии. Когда она берется за дело, мое восприятие реальности рассыпается в прах, и только тело удерживает меня в физическом мире — именно там, где я должен быть, чтобы яснее услышать Его глас. Только так я могу искренне покаяться в грехах.

Образ Джианны, лежащей на полу подвала, заполняет разум.

Моя девочка.

Это я сделал с ней.

Теперь я должен молить Его о прощении — иначе стану нераскаявшимся грешником и разделю судьбу тех, кто отвернулся от закона Божьего.

— Знаю, Господи, что суды Твои праведны, и что Ты наказываешь меня по верности Твоей… Помилуй меня, и буду жить, ибо в законе Твоем нахожу отраду[22].

Я продолжаю читать псалмы — по одному на каждый удар, прося Его простить меня за то, что я сделал с Джианной. Я не должен был оставлять ее лежать на холодном полу, совсем одну.

Боль.

Страдание.

Всё это — моих рук дело.

Я — грешник, поддавшийся искушению гнева.

Собрав остатки сил, сжимаю член, наношу себе финальный обжигающий удар. Затем кричу, смиренно каясь, прося у Него прощения за свои грехи.

— Благослови меня, Отче, ибо я согрешил!

Опускаясь на руки и колени, чувствую, как одна слеза скатывается с щеки и падает на пол. Мое покаяние завершено.