Иногда случай способен изменить ход истории или жизнь человека. Как-то погожим августовским деньком сэр Исаак Ньютон сел отдохнуть под яблоней в своем саду. Ему на голову упало спелое яблоко. Ньютон поднял его, посмотрел на крону дерева и вывел закон всемирного тяготения. Если бы на голову Ньютону упал кирпич, то он бы больше никаких законов не открыл, а покоился бы с миром в Кентерберийском аббатстве, месяцем ранее в котором инспектировал ход ремонтных работ.

9 октября 1978 года в областном центре случилось досадное происшествие — событие, скажем прямо, микроскопического масштаба — у инспектора уголовного розыска Машиностроительного РОВД Абрамова порвалась резинка на трусах. Ходить со спадающими трусами можно, но некомфортно. Вставить резинку — плевое дело. Для этого нужно взять английскую булавку и продернуть резинку заново, но где в районном отделе милиции взять булавку? Спросить булавку у женщин-следователей или в паспортном столе Иван никогда бы не посмел. Стыдно, черт возьми! Но ходить в спадающих трусах до конца рабочего дня тоже не вариант. Вдруг вызовут на происшествие, а у инспектора трусы спадают! Какой из него сыщик, если он только о трусах и резинке думает? Помучившись до обеда, Абрамов рванул домой, чтобы переодеться.

Едва войдя в подъезд, он услышал, как сверху разносится музыка — это его сын пришел из школы и решил отдохнуть, врубив магнитофон на всю мощь. Родители-то на работе, отчего бы пареньку не послушать музыку так, чтобы даже на улице было слышно?

Злой на весь свет, Абрамов поднялся на этаж, позвонил в дверь. Каким-то чудом сын услышал звонок, сделал музыку потише, открыл дверь, увидел отца и испугался.

— Папа… я это… тут… — начал оправдываться он.

— Ты с ума сошел! — набросился на сына Абрамов. — У соседей стены трясутся от твоей музыки! Мы тебе для чего разрешили магнитофоном пользоваться? Чтобы ты вместо учебы иностранщину слушал? Сейчас же садись за уроки! Вечером поговорим.

Раздосадованный поведением сына и порванной резинкой на трусах, Абрамов распахнул плательный шкаф, но полез не в отдел, где супруга хранила нижнее белье, а на полку с простынями. В глаза ему бросился уголок конверта, выглядывающий наружу. Даже не задумываясь, что это может означать, Абрамов вытянул конверт, взглянул на адрес и обомлел.

«Это еще что такое? — изумился он. — Абызова вздумала моей жене письмо написать?»

Озадаченный новой неприятностью, Абрамов прочитал письмо, в задумчивости почесал макушку и перечитал его еще раз.

«Бред какой-то! — подумал он. — Я не собирался уходить из семьи».

Каким бы тугодумом ни был Иван, но до него быстро дошло, что жена уже прочитала письмо и знает о его отношениях с Абызовой.

«Ника прочитала письмо, но решила промолчать, — понял он. — Это радует, но ничего не меняет. Рано или поздно придется объясняться: правда в письме написана или нет. Что делать: оставить письмо на месте или забрать его и сделать вид, что я о нем ничего не знаю? Тогда жена может подумать, что это сын случайно нашел письмо и решил его уничтожить, чтобы не допустить развода родителей. Нет, нет! Сына в эту историю вплетать ни в коем случае нельзя. Оставлю письмо на месте, а сам подумаю, как быть дальше».

Иван пошел к выходу из квартиры, в дверях вспомнил, зачем он приехал домой, вернулся к шкафу, переоделся. На работе до самого вечера он думал только о письме.

«Светка сошла с ума и решила увести меня из семьи? У нас даже разговора о совместной жизни ни разу не было! Мы с Абызовой в последний раз немного повздорили, но это же не повод для того, чтобы подличать и подбрасывать жене письмо, полное гнусных измышлений. Она решила обнародовать нашу связь и устроить скандал? Зачем? Что это ей даст?»

Абрамов вспомнил, что текст письма был написан женским почерком, а конверт подписан печатными буквами. На письме был штемпель с датой почтового отправления, то есть письмо пришло по почте, а не было подброшено непосредственно в почтовый ящик.

«Зачем такая сложность? — подумал он. — Абызова решила подписать конверт печатными буквами, чтобы не перепутали адрес?»

Сумбур всплывающих мыслей вдруг пронзила неожиданная догадка — Абызова не знала его адреса!

«Я говорил, что живу в районе “Стеклянного” магазина в трехкомнатной квартире-маломерке, — припомнил Абрамов, — но ни номера дома, ни квартиры никогда не называл. Могла она каким-то обходным путем узнать, где я живу? В райотделе постороннему человеку ни за что не скажут адрес сотрудника, телефона у меня нет. Так как она могла разнюхать, куда отправлять письмо? Выследила меня, что ли? Исключено! Когда я уходил от Абызовой, она всегда оставалась дома. Попросила подругу проследить за мной? Но зачем? Только для того, чтобы рассорить меня с женой? Какой в этом смысл?»

Приближался конец рабочего дня, а Абрамов так и не решил, что делать: рвануть к Абызовой, чтобы выяснить отношения, или не спешить и вначале все хорошенько обдумать, а уж только потом действовать?

«Дернул меня черт с ней связаться! — в отчаянии подумал он. — Абызова эта — ни рожи, ни кожи, не на что смотреть! Старуха со сморщенными руками. Я к ней со всей душой: Света, Света! А она вот как отплатила. Решила меня с женой рассорить. Почуяла, наверное, что у меня другая женщина появилась, вот и взбесилась от безысходности. Или я о ней зря плохо думаю? Я же не помню ее почерк! Вдруг это не она написала? Тогда кто? Я никогда не видел ее бывшего мужа, не знаю ни одной ее подруги. Кому я мог дорогу перейти? Никому. Как узнать, собственноручно она написала письмо или нет? Ее почерк есть под протоколами допросов в деле об убийстве Фурмана, но это уголовное дело в суде, и мне его просто так никто не даст. В больницу даже соваться не стоит. Как только я попрошу документ, подписанный Абызовой, так она тут же об этом узнает».

Ничего не решив, Абрамов приехал домой. Его сын ожидал грандиозной выволочки и был немало удивлен, когда отец только пожурил его за громкую музыку. Ника по виду мужа поняла, что с ним что-то произошло, проверила письмо, убедилась, что оно на месте, и выбросила дурные мысли из головы.

«Наверное, опять на работе неприятности», — подумала она.

Абрамов, окунувшись в умиротворяющую атмосферу семьи, успокоился и решил выяснить отношения с Абызовой в конце недели, когда появится свободное время.

В этот же понедельник Агафонов приехал в школу, где учился свидетель падения сына Изместьевой семиклассник Федоров. По просьбе заместителя начальника районной милиции директор школы сходила на урок и вызвала ученика. Агафонов вышел с мальчиком в рекреацию на втором этаже, убедился, что посторонних рядом нет, и сказал:

— Мое личное мнение — каждый мужчина должен уметь обращаться с оружием. Ты начал с поджиги и навлек на себя массу неприятностей. Поджига — оружие ненадежное. Один раз выстрелит, а на второй раз стрелку глаз вышибет. Тебе стоит попробовать пострелять из настоящего пистолета. Завтра после уроков приезжай к спорткомплексу «Динамо». Знаешь, где это? На вахте спросишь майора Агафонова. Меня найдут, и мы пойдем в тир.

Федоров ушам своим не поверил. Его приглашают в милицейский тир пострелять из настоящего пистолета? Нет ли тут какого-то подвоха? Агафонов понял его мысли:

— Выстрелишь пару раз из моего «макарова» и про всякую чушь типа поджиг или самопалов больше думать не будешь. Мне тебя завтра ждать?

Мальчик быстро закивал в знак согласия. Пострелять из настоящего пистолета! Да чтобы просто прикоснуться к нему, в руках подержать, Федоров готов был на коленях из Новой колонии в центр города поползти. Скажи кому, не поверят — в милицейском тире из боевого пистолета по мишеням стрелял!

На другой день Федоров был в тире. Агафонов достал табельный пистолет, зарядил обойму, провел первоначальный инструктаж, вывел школьника на рубеж, еще раз объяснил, как целиться и как стрелять. Первая выпущенная Федоровым пуля ушла куда-то под потолок, намного выше ростовой мишени.

— Все нормально! — подбодрил подростка Агафонов. — Ты просто испугался звука выстрела и дернул ствол вверх. В Девичьем домике так же было?

— Нет! Там нас мужик испугал, вот у меня поджига и дернулась вверх. Прямо в раму попал, будь она неладна.

Школьник расстрелял всю обойму. Два раза попал по мишени и был чрезвычайно горд, что научился стрелять из боевого оружия. После тира Агафонов и Федоров пошли прогуляться по городу.

— Представь, — сказал милиционер, — сколько бед ты бы натворил с этой поджигой, если бы нечаянно попал по ребенку, который вылез на подоконник.

— Он не сам туда вылез! — не задумываясь, ответил Федоров. — Это его мужик посадил на подоконник, а потом столкнул вниз.

— Ты делаешь серьезное обвинение! — сказал Агафонов. — Почему ты решил, что этот мужик столкнул ребенка, а не он сам выпал?

— Я только вам расскажу, хорошо? — попросил подросток. — Мужик его столкнул, посмотрел вниз, куда он упал, и тут же отошел от окна. Я стоял в роще и видел, как люди сбежались посмотреть на ребенка, но этого мужика среди них не было. Если бы ребенок у него нечаянно выпал, то он бы вниз побежал, а его там не было!

— Как этот мужик выглядел?

— Круглолицый, здоровый такой, с обычной стрижкой. Ни усов, ни бороды у него не было.

— Сколько ему примерно лет? — спросил Агафонов, улыбнулся и переформулировал вопрос: — Я понимаю, что для тебя все, кто старше двадцати лет, уже старики. Посмотри на меня. Этот мужик был моих лет или моложе?

— Я его хорошо не рассмотрел. Помню только, что на нем была однотонная олимпийка с длинными рукавами.

— Что ты подразумеваешь под словом «олимпийка»?

— Олимпийка — это такая кофта от спортивного костюма. К вам в спорткомплексе подходил мужчина, лысый такой, здоровался. Вот на нем была точно такая же олимпийка, как на том мужике.

— Ты бы узнал этого мужика в окне, если бы еще раз увидел?

— Наверное, нет, — не стал набивать себе цену подросток. — Все было быстро. Я увидел лицо этого мужика только в тот момент, когда он посмотрел вниз и поднял голову. Он был совершенно спокоен, как будто у него кукла из окна выпала, а не ребенок.

Агафонов тепло попрощался с подростком и предложил заходить к нему в любое время, если возникнут какие-нибудь вопросы. После встречи с ним Федоров изменил свое мнение о милиции и решил, когда вырастет, пойти работать в уголовный розыск.

На другой день Агафонов получил отчет из разведки МВД о проделанной по его заданию работе. Отчет изобиловал перекрестными ссылками на показания свидетелей. Читать его было трудно, но интересно. Порой создавалось впечатление, что видишь события глазами разведчика. В сжатом виде отчет выглядел примерно так.

«Интересующая вас женщина К родилась двадцать пять лет назад в поселке N нашей области. В семье было трое детей. К была младшей. Отец ее работал на железной дороге, страдал хроническим алкоголизмом, умер от цирроза печени десять лет назад. Мать работала в кассе на вокзале, в свободное от работы время злоупотребляла спиртными напитками. Старший брат К стал известным вором-карманником, был неоднократно судим, умер от скоротечной чахотки в местах лишения свободы. Другой брат К был неоднократно судим за совершение квартирных краж. Практически все опрошенные свидетели показали, что К принимала с братом участие в кражах, но к уголовной ответственности не привлекалась ввиду недостижения возраста привлечения к уголовной ответственности. Во время последнего судебного процесса, когда К уже достигла четырнадцати лет, ее соучастники дружно взяли вину на себя, и она пошла свидетелем по делу. В возрасте шестнадцати лет К заявила, что выходит замуж, и уехала в областной центр. Больше о ней в поселке никто не слышал. Средний брат К погиб в результате несчастного случая в местах лишения свободы. По мнению некоторых свидетелей, на него умышленно сбросили плиту, чтобы не дать ему занять положение неформального лидера среди заключенных».

Агафонов посмотрел на фотографию женщины, полученную из ее личного дела на заводе «Химволокно».

— Я думал, что ты гораздо старше! — сказал Агафонов фотографии. — Немудрено, что ты научилась ловко открывать замки.

Он отложил фотографию и стал составлять план оперативных мероприятий.