В то, что кто-то мог поднять руку на девушку-фронтовичку, военного врача, спасавшего жизнь раненым и получившую тяжелое осколочное ранение в позвоночник во время работы в госпитале, верить очень не хотелось. Уж больно это было несправедливо. Немилосердно с ней обошлась судьба. А ведь она до своей гибели несколько лет провела в постели, мужественно и ежедневно боролась с полученным ранением, мечтая все же встать когда-нибудь на ноги. Верила, что станет счастливой, заведет семью, нарожает детишек. Подобная стойкость не каждому мужику под силу. И, когда ее воля и желание встать на ноги преодолели все немыслимые преграды и она вновь сумела передвигаться без помощи костылей, — ее постиг столь печальный исход. Некий хромой ублюдок, выдающий себя за раненого фронтовика, лишил жизни прекрасного красивого человека… И за что? За сережки и небольшой золотой перстенек?!

После разговора со Светланой Владимировной, рассказавшей о своей дочери без надрыва и очень спокойным голосом, как если бы Лиза была еще жива, у майора Щелкунова навернулись слезы. «Когда поймаю этого нелюдя, удавлю его собственными руками», — скрежетал зубами майор Щелкунов. Невероятно жалко было всех убитых хромым гадом женщин и девушек. Но фронтового хирурга Лизу Смирнитскую было жаль особенно. Виталия Викторовича, когда его тяжело ранило, метров триста или около того тащила на себе вот такая же девушка двадцати двух лет. Он навсегда запомнил ее имя — Даша. И получалось, что хромой ублюдок в лице Лизы Смирнитской задушил эту самую Дашу и еще несколько таких вот Лиз и Даш, спасших на поле боя тысячи раненых солдат. И найти хромого выродка, которого можно было сравнить разве что с фашистскими извергами — причем те были чужими, а этот все же был свой, — стало делом чести для фронтовика майора Виталия Щелкунова и всего его немногочисленного отдела…

— Искать его, искать! — такими словами каждый день напутствовал своих подчиненных Виталий Викторович.

Снова стали частыми и повсеместными милицейские рейды и патрули на улицах, в скверах и парках. Особое внимание уделялось средних лет гражданам, что ходили с палочками, тростями и клюшками и хромали на левую ногу. Подозрительных задерживали и переправляли в городское управление Министерства внутренних дел, где ими занимались майор Щелкунов, капитан Рожнов и лейтенант Зинаида Кац.

Однажды в отдел Щелкунова привели двоих хромцов. Один был задержан в любимом горожанами парке «Черное озеро». Он сидел на скамейке и с интересом разглядывал проходящих мимо женщин, сопровождая «смотрины» разного рода репликами, добрыми и смешными, а иногда недобрыми и далеко не смешными. Когда к нему подошел милицейский патруль и потребовал предъявить документы, чтобы удостовериться в его личности, хромоногий, не особо мудрствуя, просто послал их по матушке и злобно рассмеялся прямо в лицо старшему патруля.

— Вам придется пройти с нами, — проявив завидную выдержку, холодно отреагировал на выпад хромоногого старший патруля.

— Это с какого такого перепуга? — усмехнулся хромец.

— За подозрение вас в совершении тяжкого преступления, — парировал старший патруля. — Прошу вас подняться и следовать за нами.

— И не подумаю.

— Значит, добровольно вы не желаете последовать за нами?

— Не желаю, — прозвучало в ответ. — Скучно у вас там, в обезьяннике, а тут бабы красивые шастают. Есть на что посмотреть.

Патрулю ничего не оставалось, как заломить подозреваемому руки и, несмотря на его серьезное сопротивление, надеть на него наручники и отвезти в отделение милиции.

Задержанный был в телогрейке, армейских галифе и шапке-ушанке. На его левую ногу был пристегнут деревянный протез, хотя под штаниной видно его не было. Пьяным он не выглядел, но сивушный запах от него исходил стойкий. Было видно, что употребление алкогольных напитков — одно из частых и любимых его занятий. Когда его доставили в управление и майор Щелкунов стал его расспрашивать, где он был в определенные дни и часы (это были дни и часы убийств женщин), одноногий и его крепко обматерил, дыхнув на майора милиции стойким водочным перегаром. После чего достал из бокового кармана телогрейки мятую пачку «Беломора» и демонстративно закурил, глядя прямо в глаза Виталия Викторовича. Что-то с этим хромоногим было не так. Вел он себя демонстративно вызывающе, как если бы совсем не подозревал о серьезных для него последствиях. Вряд ли убийца женщин повел бы себя столь опрометчиво. Тот просчитывал каждый свой шаг, умел затаиться. Иначе его давно бы раскрыли.

— Тебе курить никто не разрешал, — заметил майор Щелкунов, проявляя терпение.

— А что это ты ко мне на «ты» обращаешься? — продолжал курить беломорину одноногий. — Твоими правилами тебе предписано разговаривать с гражданами уважительно и на «вы».

— Так вы тоже со мной на «ты», — отреагировал на замечание инвалида Виталий Викторович.

— Тыкать ты первый начал, — промолвил одноногий и добавил: — И это у тебя правила и уставы, которые ты, если находишься на службе, должен соблюдать. А надо мной никаких уставов и правил нет, и ничего соблюдать я не обязан и не должен…

Майор Щелкунов проглотил сказанное и все же продолжал настаивать на своем:

— Вы находитесь в моем кабинете. И курить я вам не разрешал…

— А я у тебя и не спрашивал, — осклабился одноногий и пустил струйку дыма прямо в лицо майора.

— Да я тебе… — приподнялся майор Щелкунов, задыхаясь от негодования. Все-таки не выдержали нервы. Ведь не железный же!

— Ну и что ты мне, — прищурился мужик с деревянной ногой и распахнул телогрейку. И Виталий Викторович увидел на его выцветшей гимнастерке Золотую Звезду Героя, немного ниже — орден Ленина.

— Ну, что теперь скажешь? — с силой воткнул он недокуренную папиросу в пепельницу, заполненную остылыми скрюченными трупами окурков.

— Я тоже фронтовик, тоже был тяжело ранен, и у меня ордена имеются, — буркнул Виталий Викторович, не сводя взгляда со Звезды на груди ершистого калеки. — Однако не веду себя так, как вы.

— А как я себя веду? — снова осклабился одноногий.

— Есть подходящие слова в русском языке, чтобы ответить точно… Но я от них пока воздержусь, — чуть подумав, объяснил майор Щелкунов. — Скажу так… Ведете вы себя по-хамски. Не обещаю, что в следующий раз вам может сойти с рук такое поведение.

— Не знаю, чего ты там плетешь… Но медальки такой у тебя нет, — уже примирительно произнес одноногий и запахнул на себе телогрейку…

На этом неприятный инцидент с хромоногим был исчерпан.

— Я бы посоветовал вам с палочкой ходить, — сказал на прощание майор Щелкунов. — Все-таки без ноги трудно.

Задержанный как-то хмуро посмотрел на майора и, не без труда погасив в себе клокотание, раздирающее грудную клетку, коротко отозвался:

— Перебьюсь. — И вышел из кабинета.

Конечно, это был не тот инвалид, которого разыскивала практически вся милиция города. На три из всех случившихся убийств женщин, как очень быстро выяснил Валентин Рожнов, у одноногого было железное алиби. Да и не мог Герой Советского Союза совершить подобные злодеяния, пусть и в крепком подпитии.

Второй хромец был более подозрителен. Он-то как раз ходил с палочкой и хромал на левую ногу. Задержали его на городской толкучке, где был широко представлен разный ассортимент из нынешней и последних исторических эпох, начиная от стоптанных башмаков и латаных-перелатаных штанов и рубах и заканчивая ювелирными украшениями и фарфоровыми сервизами фабрики Кузнецова, поставщика императорского двора. Хромец собирался продать золотой женский перстенек и просил за него недорого. Когда его задерживали, он сильно возмущался. Даже отмахивался от милиционеров своей клюкой и требовал предъявить постановление о его задержании, крича на всю толкучку, что «теперь не царский режим» и просто так хватать честных граждан, как принято было во времена доисторического материализма, никто не имеет права. Хотя и во времена государя императора Николая Второго просто так хватать граждан и волочь в кутузку тоже никакого права не имелось.

Когда неуемного гражданина с палочкой доставили в кабинет майора Щелкунова, то у него под правым глазом красовался густой обширный синяк, заплывший частично на переносицу. Сержант, на которого он замахивался клюкой, отреагировал в духе рабоче-крестьянской закалки, за что винить его было бы несправедливо. Сам гражданин как-то заметно присмирел, прежняя боевитость куда-то улетучилась, в глазах раскаяние — наверняка осознал, что позволил себе лишку. Но все же Виталий Викторович сочувственно поинтересовался:

— Вы упали или вас кто-то ударил? Мы будем разбираться, если вам нанесли побои сотрудники милиции.

— Поскользнулся я. Хромота у меня после ранения осталась, вот равновесие и потерял… И как-то неловко упал лицом прямо на торчавший из мостовой булыжник. Вот у меня и образовался такой вот красновато-синюшный бланш.

— Сочувствую вам. А теперь давайте приступим к делу, из-за чего вы, собственно, оказались здесь. Начнем с официальной части. Назовите ваши фамилию, имя, отчество, а также место работы и адрес проживания.

— Зовут меня Федором Николаевичем Амосовым. Проживаю на Пугачевской улице, дом пять, квартира восемь. Столяром работаю при местном ЖЭКе.

— Вам приходилось бывать на продовольственном складе отдела снабжения рабочих моторостроительного завода.

— Я даже не слышал о таком, — удивленно произнес Амосов. — И вообще не пойму, зачем вы меня об этом спрашиваете. Так за что вы меня задержали, можете мне ответить?

— Когда вы в последний раз были в поселке Караваево?

— Что за вопрос? — вновь невольно подивился Федор Николаевич. — Разве я упомню? Был как-то с отцом там пару раз, да и то в детстве, он там приятеля какого-то решил навестить, ну и меня за компанию взял. Чего мне там делать-то? Тогда этот поселок даже в городскую черту не входил. Большая проблема была, чтобы еще туда добраться. Помню, грязь там была непроходимая, может, сейчас и получше будет.

— А теперь ответьте мне, гражданин хороший, откуда у вас женский перстенек на руках?

— Это перстень моей покойной жены, — негромко ответил Федор Николаевич. — Хотел вот колечко продать да на вырученные деньги памятник какой-то поставить на могилку жены. Какой-нибудь жестяной. Или уж хотя бы фанерный для начала…

— И давно она умерла, простите за такой вопрос? — стараясь быть предельно корректным, спросил Виталий Викторович.

— Да больше месяца уже прошло, — последовал ответ. — Сороковины скоро. Родственники подойдут, подруги ее тоже будут. На кладбище обязательно пойдем. Люди придут ее помянуть, а на могилке даже временный памятник не поставлен. Непорядок это. Неудобно перед гостями будет. Да и мне самому как-то… Любила меня Алевтина, даже хромого.

— Хорошо, мы проверим ваши показания, — промолвил майор Щелкунов, не сводя взора с допрашиваемого, на что Федор Николаевич равнодушно (или стараясь быть равнодушным) ответил:

— Что ж, проверяйте… Работа у вас такая.

Поехали за Светланой Владимировной, чтобы она опознала — или, наоборот, не опознала — перстенек дочери, который был снят убийцей с ее пальца. Когда женщину привезли в отдел (очень постаревшую со дня их последней встречи) и показали ей перстень, она, повертев его в руках, отрицательно покачала головой:

— Это не тот перстенек. У Лизоньки другой был…

— Вы уверены? — переспросил Виталий Викторович.

— Конечно, — твердо ответила женщина.

Майор Щелкунов глянул на Светлану Владимировну потускневшим взглядом и промолчал…

Еще через четверть часа подтвердилось, что жена Федора Николаевича, Алевтина Петровна, действительно скончалась пять недель тому назад и была похоронена на Архангельском кладбище на улице товарища Лозовского, близ городского Зооботанического сада, номер участка 37.

Однако отпускать Амосова не торопились. Следовало проверить его алиби, а когда оно окончательно подтвердилось и стало ясно, что в дни удушения женщин он проводил время в других районах города, весьма далеких от мест преступления, Виталий Викторович сам пришел к нему в камеру предварительного заключения и произнес:

— Вы можете быть свободны, Федор Николаевич. Ваше алиби всецело подтвердилось. Вас больше ни в чем не подозревают. А вот и ваш перстень.

* * *

Еще одного хромого на левую ногу гражданина задержали возле пивной на улице Клары Цеткин недалеко от Петрушкиного разъезда, что в Адмиралтейской слободе.

У этой пивнушки всегда околачивалось много народу — рядом союзный механический завод, еще несколько более мелких промышленных предприятий, в том числе и режимнономерных, работники которых, естественно, мужчины разных возрастов, завсегда были не против махнуть кружечку-другую пивка после работы или в выходной воскресный день, коли жили неподалеку. Хромой тоже, очевидно, проживал недалеко и работал на одном из предприятий, находящихся в этой части Кировского района города. И вместе с другими работягами, насладившись после смены первой кружечкой, выпитой в несколько торопливых глотков, взял вторую. Эту он пил уже небольшими глотками, растягивая удовольствие и ощущая приятный горьковатый привкус напитка вместе с духом свободы, что овладевал работягами после выхода из заводской проходной. Потом, допив кружку, потопал, опираясь на палочку, к себе домой. Проживал хромоногий в большой коммунальной квартире на восемнадцать комнат, на втором этаже двухэтажного, пребывавшего в периоде полураспада деревянного дома на улице Большой, что шла практически параллельно улице Клары Цеткин и по сравнению с ней была вовсе не большой, а так себе, средненькой. Когда хромой мужчина уже подходил к своему дому, его окликнул милицейский патруль. И старший патруля, пожилой сержант с медалью на груди «За освобождение Варшавы», потребовал предъявить документы.

«Вот тебе и свобода, — подумал мужчина. — Работает от зари до зари! На заводе начальник цеха с мастером требуют: давай квартальный план, здесь — милиционеры: паспорт им подавай…»

— А нету у меня паспорта, — не без издевки в голосе промолвил хромой мужчина.

— Совсем нету? — поднял брови старший наряда.

— Не совсем, — криво ухмыльнулся хромой. — Дома лежит. Чего мне его с собой в пивнушку таскать?

— Тогда пошли домой за паспортом, — заключил сержант.

— Вы что, ко мне в гости, что ли, намыливаетесь? — с прежней издевкой в голосе произнес хромой мужчина. — Так я вас покуда в гости не звал… А потом, мне и угощать нечем таких дорогих гостей.

— Тогда пройдем в отделение, — предложил пожилой сержант и попытался взять мужчину за руку, но тот не дал ему этого сделать и резко отдернул руку:

— Вы что, арестовываете меня? На каком таком основании? Что мне, кружку пива, что ли, нельзя выпить?

— Не арестовываем, а задерживаем до выяснения вашей личности, — снова попытался схватить хромца за рукав пальто старший наряда милиции. И вновь попытка не увенчалась успехом — хромоногий отступил назад и с силой развернулся корпусом. Треснула ткань, на стоптанный снег отлетели вырванные пуговицы.

На улице, как это нередко бывает в подобных случаях, уже собирались любопытствующие и сочувствующие.

— За что вы инвалида в милицию забираете? — выкрикнула сердобольная бабка лет семидесяти. — Мужчина с палочкой ничего не нарушал. Я сама видела, он шел и никого не трогал. Вы бы лучше бандюганов хватали!

— Говорят, что паспорта у него нет, — уныло ответил ей небритый дядька лет пятидесяти.

— А разве он обязан с собой паспорт всякий раз таскать? Вот у тебя есть, к примеру, паспорт? — не сдавалась бойкая старушка.

Возрастной сержант, не пожелав вступать в прения, кивнул двум милиционерам из патруля, и те мгновенно взяли хромого мужчину под руки.

— Для вас будет лучше, если вы не будете сопротивляться, — заключил старший.

— Что ты с ними будешь делать, — недовольно высказался хромоногий и поплелся к отделению милиции в сопровождении патруля.

Мужчину с палочкой определили в камеру, а дежурный сообщил о нем — как и было предписано — в городское управление МВД.

Через двадцать минут в отделение милиции приехал начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД майор Виталий Щелкунов. Он попросил, чтобы задержанного инвалида доставили в допросную комнату, сам прошел в нее и присел за обшарпанный стол, в строгой задумчивости подперев ладонью голову. Когда привели задержанного мужчину с палочкой, Виталий Викторович в первую очередь внимательно оглядел его, чтобы составить о нем первоначальное впечатление. Именно оно в большинстве случаев является единственно правильным при любых жизненных раскладах.

— Присаживайтесь. — Щелкунов указал вошедшему на табурет, прикрепленный к полу, стоявший перед столом. Инвалид, поблагодарив майора легким кивком, доковылял до предложенного места.

Перед собой Виталий Викторович видел человека, крепко замордованного несправедливыми обстоятельствами и тяжелой изматывающей жизнью, много повидавшего на своем веку, еще больше испытавшего, которому давно все осточертело, как и его собственное существование, и кружка пива, выпитая в компании с приятелями, оставалась для него единственной отрадой. Такие люди способны пойти на крайность. Им нечего было терять, даже собственную жизнь они уже давно не ставили в грош и которой не однажды рисковали за просто так. С такими гражданами надлежало вести себя предельно корректно и без фальши, иначе «наденут на себя броню», и тогда их не прошибешь никакими угрозами, не уговоришь никакими посулами.

«Что-то все хромые на левую ногу невероятно духовитые», — улыбнулся Виталий Викторович собственным мыслям и доброжелательно посмотрел на задержанного гражданина. Разговор начался с формальных вопросов: кто он да что он, где живет и кем работает, но неизменно с мягкими интонациями.

Вначале ответы хромого мужчины, которого звали Петром Афанасьевичем Кашемировым, были резкими и отрывистыми. Потом гражданин, видя, что майор, сидящий напротив, не пытается его запугать, не повышает голос (желание повесить на него чужое преступление тоже отсутствует), а действительно хочет во всем разобраться по справедливости, значительно размяк и стал отвечать на его вопросы более полно и обстоятельно…

— Вечером второго декабря, четверг, кажется, это был, меня не было в Караваеве, дома я находился.

— А кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — деликатно поинтересовался Виталий Викторович.

— Живу я в коммунальной квартире, комнатка у меня там небольшая имеется, после родителей осталась… Многие меня в тот день видели, могут подтвердить. Сосед мой, например, Евсей Федулов. Мы с ним весь вечер играли в карты в подкидного дурака, а чтобы нам не так скучно было, пили портвейн. Вскладчину купили. Он меня все время в дураках оставлял. Никак отыграться не мог, — с ноткой возмущения вещал Кашемиров. — И на портвейн я скинулся на десятку больше, чем он…

— И сколько вермута было выпито? — поинтересовался майор Щелкунов.

— Три бутылки вылакали. Так что мне не до прогулок было, тем более хромому. Можно на льду так брякнуться, что и костей не соберешь.

— А кто еще может засвидетельствовать ваше присутствие в доме? Назовите их имена.

— Ну если требуется… Муж и жена Деревянковы, которые пару раз заглядывали в комнату Федулова на огонек. Хоть в карты не играли, но оба раза приняли по стаканчику крепленого винца. Пошто не выпить задарма, верно? — с некоторым негодованием спросил Петр Кашемиров. — А ведь ни рубля не дали, когда мы у них спрашивали…

Что касается Ленинского сада и парка «Черное озеро», то в день, когда там убили студентку Лену Ткачеву, гражданин Петр Афанасьевич Кашемиров работал во вторую смену и никак не мог быть в указанных местах, что могут засвидетельствовать человек пятнадцать из числа работников номерного предприятия, а то и более.

— Я и на коньках-то не умею кататься, — пояснил Петр Афанасьевич майору Щелкунову. — А потом, чего мне хромому на катке делать-то?

Гражданин Кашемиров также был отпущен с извинениями, на что благосклонно ответил:

— Да нешто я не понимаю, что ли. У вас ведь работа такая.

Возмущения в его голосе уже не замечалось…

Уже поздним вечером начальник отдела майор Щелкунов устроил в своем кабинете совещание. Говорил он недолго, объявил, что все задержанные подозреваемые отпущены из-за наличия у них алиби, и печально заметил:

— Пока что все наши действия идут как-то в молоко… Значит, мы чего-то недорабатываем или упускаем из вида, а так быть не должно. Каждый сотрудник нашего отдела должен умножить свои усилия по поимке хромого гада-душителя многократно! Поймать мы его должны в течение трех дней! Вот такой срок я отвожу и себе, и всем присутствующим. Этот нелюдь находится где-то рядом, и я чувствую это. А сам он понимает, что мы скоро придем за ним!

Расходились в гнетущем настроении.

На улице крепко подморозило. Это был даже не холод, а межледниковье какое-то! Виталий Викторович решил пройтись пешком. На площади Свободы, где всегда ярко полыхали уличные фонари, ему навстречу попались три девушки, о чем-то оживленно беседовавшие.

— Не холодно ли вам, девицы? — улыбнувшись, поинтересовался Виталий Викторович.

Девушки лишь смерили его хмурыми взглядами и заторопились дальше. Ох уж эти загадочные души казанских девиц! Настроение как-то заметно улучшилось.