Назавтра Станислав Егорович пришел к дому Лизы, держа в руках коробку шоколадных конфет. Выждал за углом, когда никого из прохожих и жильцов дома поблизости не окажется, вошел в подъезд. Несмотря на хромоту, расторопно проскользнул в приоткрытую дверь. Постоял немного у самого выхода, прислушиваясь к звукам, раздававшимся снаружи, — где-то громко тарахтел трактор и назойливо брехала собака, — но в самом подъезде было тихо. Стал бесшумно подниматься на второй этаж. У двери с медной табличкой «8» остановился, выдохнул негромко и через пару мгновений позвонил.

За дверью послышалось неторопливое шарканье. Дверь отворилась.

— Вы… Рада вас видеть, Стас.

— Я тоже очень рад, — ответил Станислав Егорович. — Знаете, волновался, как мальчишка. Думаю, что вы меня не осудите.

— Вы будете смеяться, но я испытывала нечто похожее. Проходите, — отступила Елизавета в сторону, пропуская в квартиру гостя.

— Это к чаю, — Станислав Егорович протянул коробку конфет.

— Да не стоило…

— Стоило, стоило, — не согласился с хозяйкой гость, расстегивая пальто.

Елизавета была в лучшем своем платье, купленном еще в мае сорок первого (какое же это было славное время, тогда еще все были живы)… На шее — шелковый цветастый платочек, все для того, чтобы понравиться Станиславу. Впрочем, можно было сильно и не стараться: с первого взгляда было понятно, что она ему очень даже приглянулась. Любая женщина всегда безошибочно определяет, что к ней испытывает мужчина.

Потом стали пить чай с печеньем и шоколадными конфетами. Говорили о разном, и в конце концов разговор зашел о войне.

— На фронте я пробыла совсем немного, что-то около двух месяцев, — с заметным сожалением произнесла Лиза. — Была лейтенантом медицинской службы. Около полевого госпиталя, где я служила, разорвалась мина, и я получила осколочное ранение в спину — задет позвоночник. А тут еще и серьезная контузия. Очнулась в той самой палатке, где я была хирургом… Попробовала пошевелиться и от боли потеряла сознание. На этот раз забытье было продолжительное, очнулась только в поезде. Помыкалась по госпиталям, а потом меня выписали домой…

— Как безнадежную? — правильно понял то, что недоговорила Лиза, Станислав Егорович.

— Получается, что так, — мужественно ответила Смирнитская.

Невольно нахмурилась. Накатили тяжелые воспоминания, которых никогда не позабыть.

— Но вы все-таки поднялись с постели, — с подчеркнутым уважением произнес Станислав, прервав тяжелые думы хозяйки и вернув ее в день сегодняшний.

— Встала. И это было непросто… А вас где ранили? — перевела неприятную для нее тему разговора девушка.

— Под Минском летом сорок четвертого. — Лицо Станислава Егоровича сделалось серьезным. — Наш полк, где я служил ротным, тогда был в составе Белорусского фронта…

— А какого? — поинтересовалась Лиза.

— Что «какого»? — удивленно переспросил Станислав.

— Фронта какого: первого, второго или, может, третьего? — посмотрела на гостя Лиза Смирнитская. — Их же, Белорусских фронтов, три было.

— Первого Белорусского, — нетвердо произнес Станислав Егорович и взял из вазы печенье. Вопрос был для него неожиданным, и он был вынужден ответить на него наугад.

Стараясь не показать удивления, Лиза едва кивнула. Насколько она знала — а в госпиталях победы Красной армии обсуждались подробнейшим образом и не один день, — Минск брали части Третьего Белорусского фронта. Первый Белорусский фронт летом сорок четвертого года принимал участие в Бобруйской и Люблинско-Брестской наступательных операциях, и его подразделения в Минск не входили. Фронтовик, командир роты, не мог не знать, какие именно города освобождал его фронт. Если ему это неизвестно, значит, он не воевал на этом фронте. А может, он вообще никогда не был на войне и попросту ей лжет, закрались в голову Елизаветы подозрения. По ее телу пробежала неприятная дрожь.

Смирнитская с опаской посмотрела на Станислава Егоровича, с каким-то задумчивым видом жующего печенье. Почему этот совершенно незнакомый ей мужчина оказался в ее уютной квартире? Что он от нее хочет?

Ладони похолодели.

А разве не ты сама позвала его к себе на чай? О чем-то там даже мечтала. Счастье ей бабьего захотелось. Вот теперь черпай его до дна! Глупость-то какая несусветная вышла…

Елизавета снова искоса глянула на Стаса. Мужчина по-прежнему пребывал в задумчивости и старательно жевал печенье.

— Вы что-то заскучали, — констатировала Лиза, глядя мимо гостя. — Что-то не так?

— Все так, Лизонька, — улыбнулся Станислав Егорович фальшивой натянутой улыбкой. — Вспомнил вот тут… Мне ведь еще одно дело предстоит выполнить. Вот думаю, как бы сподручнее его осуществить. Так что спасибо за приглашение, за чай, но мне уже пора…

Смирнитская даже улыбнулась, почувствовав некоторое облегчение. Присутствие этого человека стало для нее в тягость. Станислав поднялся и сделал в ее сторону шаг. Станислав Егорович понимал, что девушка его раскусила. И решил действовать быстрее, нежели задумывалось поначалу. В конце концов, он за этим сюда и пришел…

— Печенье у вас отменное, не подскажете, где вы его купили? — глухо спросил Станислав Егорович.

— На Баумана, в кондитерской.

— Это рядом с собором? Кажется, раньше он Богоявленским назывался.

— Именно там. Мама покупала.

— Буду себя баловать по вечерам. — Станислав Егорович сунул руку в карман и резким движением вынул ее с зажатым в кулаке куском бельевой веревки. Лиза попыталась подняться со стула, но он надавил ей ладонями на плечи: — Не рыпайся, сука. Все настроение мне испортила! Белорусские фронты, видите ли, ее интересуют.

Станислав накинул Лизе на шею веревку (Лиза попыталась ее перехватить, но не успела) и, стиснув челюсти, стал ее душить. Девушка пыталась руками оттянуть веревку, но она стягивала горло все сильнее и сильнее. Сознание Елизаветы помутилось. Последняя ее мысль была о том, что лучше бы ее тогда на фронте убили, нежели вот так нелепейшим образом погибать от рук какого-то хромого мерзавца… Сердце ее еще какое-то время билось, затем затихло. Убийца для верности продолжал стягивать горло еще секунд пятнадцать, затем ослабил веревку и сунул ее в карман. Тело Лизы обмякло и сползло со стула на пол. Убийца нагнулся над ним, снял шелковый платок, вырвал из ушей сережки и стянул со среднего пальца правой руки небольшой перстенек из золота. Затем перешагнул через тело Лизы, прошел на кухню, открыл водопроводный кран и плеснул водою в лицо. Затем помыл руки, вышел в коридор, оделся и прислушался: в подъезде по-прежнему было тихо. Душитель аккуратно открыл входную дверь и так же мягко, совсем неслышно прикрыл. Затем бесшумно спустился по ступеням со второго этажа и отворил дверь в подъезд. Двор был пустынный — вокруг ни одной живой души. Мужчина в коричневом драповом пальто и шапке-пирожке неторопливо вышел и, опираясь на палочку, похромал в сторону остановки, к которой, дребезжа и позванивая, уже торопился старенький трамвай.

* * *

Светлана Владимировна вернулась из Киева на третий день после убийства дочери. На звонок ей никто не открыл, она пошарила в сумочке, нашла ключи и самостоятельно открыла дверь.

«Где же Лиза? — подумала она, но тревоги никакой не испытывала. — Наверное, гуляет…»

Женщину поразил запах, густо наполнивший квартиру: удушливый и тошнотворный до такой степени, что Светлана Владимировна начала испытывать позывы рвоты.

Она вновь позвала Лизу:

— Лиза, ты где? Что у тебя за запах? Тебя прямо не докричаться.

В ответ — гробовое молчание. Светлана Владимировна прошла в комнату и увидела дочь, лежавшую на полу. Елизавета была мертва.

На какое-то время она выпала из пространства — не шелохнувшись, осоловело взирала на неподвижное тело Елизаветы. Она не помнила ни себя, ни где находится. Время для нее остановилось, умерло. Вместе с ним на какие-то минуты исчезла и она сама. Светлана Владимировна даже не закричала от ужаса, потому что ее не существовало.

Придя в себя, женщина выбежала на улицу. От свежего морозного воздуха у нее закружилась голова и стали подкашиваться ноги. Постояв немного, Светлана Владимировна заплетающейся походкой поплелась к ближайшему телефону-автомату на противоположной стороне улицы. Набрав непослушными дрожащими пальцами номер телефона милиции, она сообщила сдавленным голосом дежурному:

— Я только что приехала из Киева, была у сестры… А когда пришла домой, обнаружила в квартире мертвую дочь. Ее убили… Задушили. Приезжайте. Прошу вас.

— Назовите адрес, — прозвучал в ответ требовательный голос.

Светлана Владимировна не сразу отозвалась — потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить свой домашний адрес (мыслями она продолжала оставаться в квартире рядом с мертвой дочерью).

— Немедленно выезжаем! Будьте дома!

В телефонной трубке раздались короткие тревожные гудки. Повесив трубку на рычаг, Светлана Владимировна оперлась спиной о стенку телефонной будки. Идти ей было некуда, да и незачем. Она совершенно не представляла, что делать ей завтра, как жить послезавтра; что ей делать с днями, оставшимися до конца жизни. Хотелось завыть, чтобы хоть как-то облегчить страдания, зарыдать, чтобы про ее невыносимое горе узнал весь город, но сил для этого не хватало. Жизнь теряла всякую ценность. Вместе с дочерью убили и ее.

Из милиции на место преступления приехали быстро. Какой-то молодой милиционер, едва ли не мальчишка, с едва заметными усиками под курносым носом, которые лучше было бы сбрить, в новой шинели и с погонами младшего лейтенанта, долго расспрашивал Смирнитскую, выведывая у нее о том, почему ее не было дома, куда именно она уезжала, почему столь долго отсутствовала и каким образом обнаружила труп дочери. Не однажды милиционер пытался заглянуть в ее глаза, стараясь, очевидно, увидеть в них нечто для него весьма важное, но Светлана Владимировна всякий раз отводила глаза от его внимательного взгляда. Уже давно не молодая женщина, она понимала, что смерть дочери — ее личное горе. Вряд ли среди казенных людей, приехавших в ее квартиру, отыщется для нее хотя бы толика сочувствия. Для каждого из них погибшая Елизавета была всего-то очередным трупом, для нее — дочь, родная кровинка, без которой она не представляла своего существования. Поэтому следовало держаться и не распахивать ни перед кем душу.

Возможно, что милиционер держал в голове несколько версий произошедшего, в одной из которых подозревал мать в убийстве собственной дочери (Бог ему судья!), которую собирался рассматривать весьма серьезно. «Дочь и мать сильно повздорили, и последняя в негодовании и необузданной ярости набросилась на собственное дитя и придушила ее, конечно не отдавая себе отчета в своих действиях. А эту поездку к сестре в Киев придумала для того, чтобы обеспечить себе алиби и избежать заслуженного наказания…»

Часа через полтора из городского управления милиции приехали еще три человека: строгий майор в шинели, а с ним невозмутимый человек с чемоданчиком в руках и чернявая женщина-следователь. Майор стал задавать вопросы (чернявая женщина торопливо все записывала), а человек с чемоданчиком начал деловито и ни на кого не обращая внимания возиться у тела дочери, будто бы перед ним был вовсе даже не человек, а большая поломанная кукла. Он будто бы готовился к починке, вот только следовало основательно разобраться, что такое у нее вышло из строя и по какой причине. От всего происходящего у Светланы Владимировны помутилось в глазах, и она рухнула в обморок. Не ухвати ее майор обеими руками, женщина непременно при падении ударилась бы головой об угол стола, на котором все еще продолжали стоять две чайные чашки, одна из них с недопитым чаем, и синяя вазочка с засохшим печеньем и шоколадными конфетами.

Все могло бы закончиться весьма печально.

* * *

На шее трупа явно просматривались следы удушения. Скорее всего, все той же самой бельевой веревкой. А поскольку имелось указание про все подобные удушения тотчас информировать городское управление, то сообщили и на этот раз. Группа майора Щелкунова, несмотря на громадное количество незавершенных и текущих дел, незамедлительно прибыла на место преступления.

Первое, на что обратил внимание майор Щелкунов, вернее, почувствовал, это был стойкий трупный запах, каковой бывает, когда тело пролежало в теплом помещении не один день и интенсивно разлагается. Стало быть, убийство путем удушения произошло как минимум два дня назад. Эксперт Малаев, осматривающий труп, так и сказал:

— Убийство произошло от двух до трех суток назад. Точнее — доложу после вскрытия.

Конечно, Виталий Викторович и Зинаида Борисовна обратили внимание на стол в комнате. На нем стояли две чашки из-под чая и небольшая вазочка с печеньем и конфетами. Вывод напрашивался сам собой: предполагаемый убийца был в гостях у потерпевшей и даже пил с ней чай. Значит, жертва и убийца были знакомы.

— На чашках должны сохраниться отпечатки пальцев, — заметил Виталий Викторович эксперту-криминалисту. — Проверьте…

— Уже. — Эксперт пристукнул по своему чемоданчику, давая понять начальнику отдела по борьбе с бандитизмом, что отпечатки пальцев жертвы и преступника уже сняты с посуды и лежат у него в чемоданчике.

Это убийство чем-то напоминало удушение сторожихи Глафиры Хлопченко на продовольственном складе ОРСа моторостроительного завода, произошедшее в конце ноября. Там тоже убийца и жертва были явно знакомы, иначе бы охранница склада не открыла незнакомому человеку дверь и не впустила бы его в помещения склада, которые охраняла.

Картина преступления вырисовывалась следующая.

Преступник и жертва пили чай с печеньем и конфетами. Возможно, даже непринужденно о чем-то беседовали. Потом убийца в какой-то момент, не допив чай, поднялся из-за стола, подошел сзади вплотную к хозяйке квартиры, накинул ей на шею веревочную петлю и стал душить. Жертва, очевидно, пыталась сопротивляться — на это указывали сорванные ногти на обеих руках, — но предпринятая борьба результатов не принесла. Потом молодая женщина потеряла сознание, сердце остановилось, и тело Елизаветы Смирнитской, обмякнув, сползло со стула на пол. Убийца, вырвав из ушей серьги — на это указывали окровавленные мочки ушей — и, возможно, прихватив с собой что-либо из одежды или украшений, покинул квартиру незамеченным. А может, кто-то все же что-то видел или слышал?

— Надо опросить соседей, — произнес Виталий Викторович, обращаясь к подошедшему участковому уполномоченному в звании старшины. Тот кивнул. И вышел из квартиры.

— Я тоже пока этим займусь, — посмотрела на майора Щелкунова лейтенант Кац.

— Хорошо, действуй, — одобрительно ответил Виталий Викторович. — А я пока осмотрюсь здесь. Может, что пропало, кроме сережек. Хотя, — он обвел взглядом комнату с нехитрой обстановкой, какая имелась, верно, у каждого второго горожанина, не считая каждого первого, — пропадать тут особо и нечему…

Когда лейтенант Кац и старшина-участковый вышли на лестничную площадку, следователь предложила:

— Ну что, вы давайте опросите соседей, живущих на верхних этажах, а я опрошу соседей на этой площадке, а затем спущусь на первый этаж. Нам важно знать, не приходил ли кто в гости к Лизе Смирнитской два или три дня назад и не слышали ли они в ее квартире в эти дни что-нибудь подозрительное: звуки борьбы, крики о помощи, просто крики, падение тяжелых предметов на пол. Любая информация, пусть даже самая незначительная, будет нам полезна…

— Сделаю, товарищ лейтенант, — ответил пожилой участковый и начал неспешно подниматься на третий этаж. А Зинаида Борисовна надавила на кнопку звонка соседней квартиры.

Открыли ей не сразу. Она уже потеряла всякую надежду, что ей откроют и что в квартире кто-то присутствует, когда изнутри двери что-то щелкнуло, и дверь опасливо приоткрылась.

— Вы кто? — раздался из-за двери надломленный старушечий фальцет, и на лейтенанта Кац глянули два мутно-синих глаза.

— Я из милиции, — продемонстрировала Зинаида удостоверение.

— Заходите, — сказала старуха.

Зинаида Борисовна вошла в темный коридор, не зная пока, куда надлежит двигаться.

— Ступайте за мной, — проскрипела старушенция и, повернувшись к гостье спиной, неслышно и очень медленно и осторожно, словно ступала по коварному скользкому льду, пошла по коридору.

Когда следователь Кац пригляделась к полумраку, то увидела, что идет следом за маленькой сухонькой старушкой, одетой в выцветший халат, которая, придерживаясь за стену, едва передвигала ноги. «И шли они, медленно ступая, длинным темным коридором, покуда не пришли в самую преисподнюю», — вспомнились Зинаиде Борисовне слова из какой-то страшной сказки братьев Гримм, прочитанной в детстве… Ей даже в какой-то момент хотелось передернуть плечами, чтобы стряхнуть с себя зябкую дрожь, пробежавшую по телу.

Наконец они вошли в небольшую спальню, бедно обставленную, где самым дорогим предметом была фарфоровая голубая сова, видно, уцелевшая из какого-то дореволюционного сервиза. Старушка молча и с большим трудом забралась на постель, прикрылась одеялом до подбородка и пытливо посмотрела на Зинаиду Борисовну. Старухе было очень много лет, и Зинаида даже подумала, а в состоянии ли она вообще что-либо осмысливать, но услышала вполне здравое предложение:

— Давайте, начинайте ваш опрос.

Зинаида Кац удивленно подняла брови:

— Откуда вы знаете, что я пришла вас опрашивать?

Старушка усмехнулась:

— Я хоть старая, но еще в уме. У соседей ведь что-то произошло? Так?

— Верно, — ответила Зинаида Борисовна, продолжая удивляться прозорливости старушки.

— Надо полагать, кого-то убили? Кого: Светлану Владимировну или Лизоньку? — последовал новый вопрос от всеведущей хозяйки квартиры. Получалось, что, вместо того чтобы проводить допрос свидетельницы и задавать ей вопросы, лейтенант Кац вынуждена была сама отвечать на них. Но что делать: уж очень пытливой оказалась старушка.

— Лизу, — ответила Зинаида Борисовна, не видя особых оснований что-либо скрывать от столь проницательной свидетельницы.

Старушка пожевала губами:

— Жаль, очень хорошая барышня была. — Она ненадолго замолчала, припоминая трагическое прошлое, а потом бесцветным голосом продолжила: — В двадцать втором году мужа моего бандиты убили. Тоже на квартире. Мы тогда в Петрограде проживали… Что там творилось, даже вспоминать страшно. И на улице убивали, и в квартире убивали. Прислушаешься, бывало, а на улице пальба из револьверов, то ближе, то дальше… А супруг мой совсем безобидный был, зубным врачом работал. Хорошо мы жили… Детки к нам приезжали. Бандиты думали, что денег у нас много. А ведь ничего у нас и не осталось! Еще в девятнадцатом году при обыске всё забрали. Вот тогда тоже, когда мужа не стало, приходили какие-то мужики в галифе и кожаных пиджаках, мне и соседям вопросы разные задавали. Только не нашли они тех бандюганов, кто мужа моего убил. А вы как полагаете, найдете? — Мутные глаза старушенции будто засветились.

— Мы постараемся, — искренне заверила свидетельницу Зинаида Борисовна.

— Да уж постарайтесь. — Голос у старушки дрогнул. — Лизонька заслужила, чтобы того, кто ее убил, судить и наказать по всей строгости… — Старушка снова пожевала губами. — Вы давайте, спрашивайте, что вам надо-то.

— Как вас звать?

— Зовите меня Клавдия Степановна. А фамилия моя Миних, это по мужу. А вот девичья моя фамилия будет Башмакова. Сейчас это не принято говорить, но наша фамилия была внесена еще в «Бархатную книгу». Вы о такой книге, наверное, и не слышали. А это родословная книга наиболее знатных боярских и дворянских фамилий царской России. Сейчас о дворянах как-то не принято говорить, а сами они все куда-то попрятались, будто бы чего-то стыдятся. А вот мне стыдиться нечего!

— Клавдия Степановна, позавчера или третьего дня вы в квартире Смирнитских ничего такого не слышали? Может, ругался кто? Или что-то падало? — задала вопрос лейтенант Зинаида Кац.

— Позавчера у Лизоньки все тихо было, — сделалась серьезной старушка. — А вот третьего дня, где-то ближе к вечеру, гость к ней заявился. Думаю, что мужчина…

— Почему так думаете? — поинтересовалась Зинаида Борисовна, сделавшись очень внимательной.

— Говор я слышала, — слегка понизив голос, ответила старушка, внося в разговор некую интригу. — Уж мужской говор от женского я-то еще отличить могу… — Она немного подумала и добавила: — И еще я цокот слышала. Будто лошадь по квартире ходит и копытами постукивает…

— Как вы сказали — цокот? — удивленно переспросила следователь. — Вы ничего не путаете?

— Ну да, цокот, — удивленно посмотрела на нее Клавдия Степановна. — Цокот будто от подков копыт конских. И не путаю я: мне хоть в апреле девяносто два должно стукнуть, коли Бог даст, и встаю я с постели только по необходимости, да и вижу паршивенько, но вот слышу я отменно.

* * *

О своем разговоре с Клавдией Степановной следователь Кац рассказала майору Щелкунову.

— Цоканье, говоришь? — призадумавшись, промолвил Виталий Викторович, выслушав доклад лейтенанта Кац. — Интересное наблюдение. Кажется, что-то подобное я уже где-то слышал…

Майор Щелкунов погрузился в задумчивость. От кого-то он уже слышал про цокот копыт, но при каких обстоятельствах это приключилось, не мог припомнить (незаметно прошло сообщение, не запечатлелось). И тут Виталий Викторович припомнил! Во сне или сквозь сон цокот различила маленькая девочка (дочка охранницы продуктового склада ОРСа моторостроительного завода Глафиры Хлопченко), так бывает, когда бредет лошадка, о чем малышка поведала старшему лейтенанту Храмову, а тот, в свою очередь, передал рассказ девочки ему. В первом случае им подумалось, что цокот копыт девочке приснился, но вот и старушка заговорила про то же самое… Теперь можно утверждать, что девочка была права, она и вправду услышала цоканье. Таких совпадений не бывает.

Когда труп Елизаветы санитары увезли в морг и квартиру после этого малость проветрили, по инициативе Щелкунова было решено провести следственный эксперимент. Предупредили Клавдию Степановну, чтобы она внимательно слушала звуки, что станут доноситься из квартиры Смирнитских. Старушка, соглашаясь, кивнула и обратилась в слух. Для этого она откинула с себя одеяло и даже приподнялась в постели, устроившись полулежа. А Виталий Викторович придумал следующее. Он нашел в квартире Смирнитских молоток, потом взял зимние ботинки Лизы и трость. Как раз такую, с какой ходят хромые. Ее помог найти участковый уполномоченный, который практически ни с чем вернулся с поквартирного опроса свидетелей. Все эти предметы Виталий Викторович сложил в комнате и велел лейтенанту Кац быть рядом.

Сначала майор Щелкунов взял молоток и стал стучать им по полу в комнате, на кухне и в туалете. Звук получался довольно глухой: в комнате едва различим, на кухне и в туалете немного звонче. Это подтвердила и Клавдия Степановна, к которой сбегала после стука молотком Зинаида Кац.

— Так это на цоканье и не похоже… — констатировала Клавдия Степановна. — Тот звук, что я слышала, много звончее был.

Зинаида Борисовна вернулась в квартиру Смирнитских и на вопрошающий взгляд майора Щелкунова отрицательно покачала головой:

— Не тот звук.

Тогда Виталий Викторович схватил ботинок и стал стучать им по полу в комнате и на кухне. Звук оказался еще глуше.

Лейтенант Кац вновь зашла к старушке и вскоре вернулась.

— Сказала, что совсем не походит на цоканье.

— Ясно, — резюмировал Виталий Викторович и отложил ботинок в сторону.

Он взял палочку с резиновым набалдашником, какую обычно используют при ходьбе хромые, и решил пройтись с ней по комнате. Пересек коридор, вошел в комнату, потом заглянул на кухню, пол которой был покрыт керамической плиткой. Когда Виталий Викторович ходил по кухне, действительно получался негромкий цокающий звук, который издавал металлический наконечник трости. Кончик был запрятан в резиновый черный набалдашник на конце трости, поэтому его и не было видно. Звук от удара металлического наконечника по кафельному полу получался звонким и походил на перестук лошадиных копыт с подковами. Можно было уже не ходить к Клавдии Степановне, но Зинаида Кац снова сбегала в квартиру к старушке и вернулась сияющая.

— Ну что? — с улыбкой поинтересовался майор Щелкунов, хотя этого вопроса, судя по лицу лейтенанта Кац, можно было и не задавать. На что Зинаида Борисовна с радостью ответила:

— Именно этот звук она как раз и слышала…

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно констатировал майор Щелкунов, поставив трость в коридоре в угол. — Убийца — это опять наш хромец. И гражданин Пятизадов Модест Филиппович, обронивший свой заводской пропуск на месте преступлении, здесь совершенно ни при чем…