«Победа» ждала у бокового входа в ЦПКиО, где у дощатых пустых павильонов в ряд стояли грузовики. Там же скучающе прохаживался Добрынин в своем трофейном кожаном пальто, которое не снимал ни зимой, ни летом. Сегодня в связи с теплой погодой оно было не застегнуто.

К самому задержанию мы его не привлекали — слишком у него чекистская физиономия, вмиг бы пуганого карманника насторожил. Ему же хотелось в бой. Но бой прошел без него.

— О, нашли все же подонка! — искренне обрадовался он и зловеще посмотрел на закованного в наручники Стихоплета.

Карманник поежился, втянув голову в плечи. Но тут же очухался и с новой энергией заверещал, что его оскорбляют, что повязали ни за что, да и вообще он несчастная жертва грубейшего произвола. И по прибытии в милицию он на нас прокурору напишет все, что о нас думает. И тогда нам всем амба. Потому что думает он о нас исключительно плохо.

Добрынин алчно потер руки. Потом схватил вора за шкирку и без церемоний затолкал на заднее сиденье, не обращая внимания на писки типа «больно же, дылда!».

Потом он вытащил из загашника матерчатый колпак и нацепил на голову «пациенту».

— Э, вы чего? Вы что творите?! — завопил Стихоплет.

— Будешь шуметь, кляп засуну, — предупредил Добрынин зловещим тоном, а потом засветил кулаком устроившемуся на сиденье Стихоплету под дых так, что если тот и хотел бы продолжить дискуссию, то у него не получилось бы — воздуху бы не хватило.

Захлопали дверцы. Дядя Степа и Добрынин устроились на заднем сиденье по обеим сторонам от задержанного, а чтобы тот не смущал москвичей и работников ГАИ своей тупой башкой в колпаке, его пригнули мордой к полу. Он что-то ныл, канючил, но ему заехали кулаком по спине, и он все же заткнулся.

Зря он надеялся на милицию и прокурора. Ни в какое милицейское отделение мы его не повезли. А отправились в скромный частный дом сразу под Москвой, в поселке, планировавшемся под снос. Хорошее место: справа — лес, слева — Москва-река. Впереди — деревенская улочка. И забор глухой. Называется конспиративное помещение, которое мы использовали для разных изощренных секретных целей.

Там был обширный подвал. Стоял привинченный к полу стул. Стол — тоже привинченный, с яркой лампой, которая была направлена допрашиваемому прямо в глаза.

На стул Стихоплета усадили. Колпак содрали. И тут же услышали:

— Я ничего не делал! Ничего не скажу!

Это «ничего не скажу» и было причиной того, что его допрашивали не в милиции, а здесь. Жора сколько ни попадался, ни разу не давал признательные показания. Даже если на него сто человек покажут. Какой-то психический бзик. И вообще он был тем еще психом. Оказавшись в так хорошо знакомой милицейской обстановке, так и будет молчать, врать, извиваться и требовать прокурора. Конечно, обломается, но на него уйдут наше драгоценное время и вовсе не бесконечные силы.

— Правда? — удивился я, нагибаясь над ним.

— Ничего не делал! — долдонил он любимую присказку. — Власть превышаете.

— Да ну… Ты что, правда думаешь, мы из уголовного розыска?

— Ну не из блатных же!

— Точно. Мы где-то посредине. Те, кто улаживает проблемы. Иногда окончательно.

Стихоплет непонимающе посмотрел на меня.

— Понимаешь, Жора, от тебя очень много шума. Ты как кирпич, который уронили в воду и от которого круги идут, мешают уточкам корм клевать. Мокруха, шум, кровные обиды. Ты мешаешь работать.

— Кому?

— Тому, кто делает дела… Долго объяснять, все равно не поймешь.

Главное — напустить туману. А уж живое воображение поэта-воришки само дорисует нужные страшненькие картины.

И это срабатывало. Он поежился, понурился. Уверен, что в голове его сейчас царил полный кавардак.

— А что я сделал-то? — опасливо спросил он.

— Двух человек пристрелил. Можно сказать, единокровных твоих братьев по ремеслу! И еще спрашивает!

— Они меня на ножи хотели поставить! — воскликнул он. — Если б не волына!

Ну вот и отлично. Начал откровенничать, купился, значит, на нашу довольно абсурдную сказочку. Милиции он такого никогда бы не сказал, а здесь уже дискутирует, объясняет мотив. Давай и дальше так же, дорогой. Только не останавливайся.

— Врешь же. Ты просто хотел их завалить! — вдруг что-то толкнуло меня, и я выдал эту фразу.

Тут Стихоплет распрямил плечи. И его понесло. Полностью оправдал свою репутацию опасного психопата, одержимого дикими идеями.

— В этом мире какое-то право имеют только поэты и герои. Все просто, как в седой Античности.

— С чего это? — заинтересовался стоявший за его спиной Добрынин, уже засучивший выразительно рукава.

— Поэты — душа мира. А герои — его руки.

— С поэтами понятно, — согласился я. — А герои? Это кто? Чкалов, что ли?

— Да какой Чкалов. Они винтики. Герои — это кому не писаны ни человеческие, ни государственные законы. Которые совершают поступок. И сами отвечают за него.

— И кто у тебя такой герой?

— Ну, я был герой, когда застрелил этих… Вон, Германец был настоящий герой. Ни привязанностей, ни обязанностей — только деяние. Пусть жестокое. Но это подвиг!

— Германец? — переспросил я, и сердце радостно екнуло — это же предводитель той самой шайки, что убивала водителей. — Это который всех встречных и поперечных отстреливал?

— Это подвиг. Он поставил себя выше человеческого. Сестру свою двоюродную убил, которая хивру попалить хотела. Не дрогнувшей рукой. Он поставил себя выше всего людского. Даже родственных уз. Он герой! И это был подвиг!

Понятно. Еще один сверхчеловек. Сколько я их видел среди немцев и их прихвостней, среди шпионов и уголовников. Но почему они высшие — объяснить внятно не могут. А этот хотя бы пытается.

Выпятив грудь, Стихоплет изрек стихотворение:

— Твое? — поинтересовался с улыбкой наблюдавший за концертом Дядя Степа.

— Мое! — с вызовом ответил Стихоплет.

— Слабенько.

У поэта налились кровью глаза. Казалось, он готов вцепиться зубами в Дядю Степу и рвать его, как пес. Ну что ж, поэты всегда ненавидели критиков.

В общем, Стихоплет с лихвой оправдал наши самые смелые ожидания. Полный неврастеник, пребывающий в мире своих раскачанных эмоций, амбиций, уязвленного самолюбия и патологического желания выделиться. Если кратко — нормальный такой поэт. Знаю я ребят из подразделения госбезопасности по надзору за творческими личностями. Те уверяют, что для поэтической среды такой типаж стандартный. Они там на Парнасе все не дружат с головой. Но есть прирученные поэты, которые прыгают и подают голос по приказу. А есть совсем дикие и необузданные, опасные для порядка в обществе и умов сограждан.

— Так Германца ты знал? — поинтересовался Дядя Степа.

— Знал! — с вызовом произнес Стихоплет.

— Что, и в шайке его был?

— Не взял! Решил, что для мирового искусства я нужнее!

Ну да, даже такой псих, как Германец, побоялся такого неврастеника в свою душегубскую ватагу подтянуть.

— А Турок тоже с Германцем терся? — спросил я.

Стихоплет недоуменно посмотрел на меня и пожал плечами:

— Турок вообще из другой оперы!

Возбужденный философским диспутом, он перестал таиться и выдавал в запале дискуссии все. Вот правильно говорят — к каждому человеку нужен свой ключик. Поговорили об искусстве, о сверхлюдях — он и разоткровенничался.

— А уж не ты ли, друг ситный, Турка и завалил? — вкрадчиво полюбопытствовал Дядя Степа.

— Турка завалили? — с недоумением посмотрел на него поэт. — Как?!

— Да просто и надежно. Кастетом по башке.

— Я — и кастетом по башке. — Стихоплет рассмеялся. — Кастетом…

— Ну да. Грубовато для тебя. А кто же его?

— Да без понятия!

— Вы с ним на чем сошлись?

— Да так, работали потихоньку. По карманам да по квартирам. Потом его черт попутал связаться с этими двумя дураками — Пятаком и Клещом. Они под Германцем сперва ходили. Шестерили, их на серьезные дела не брали. Поэтому вовремя спрыгнули и под замес милицейский не попали. Мелкие человечки, слова доброго не стоят. Но Турка с панталыку сбили.

— Как?

— Да надоумили его машинами заняться.

— Как Германец?

— Германец для дела авто брал. А Турок решил на них длинную деньгу рубить. Я сразу понял — они просто умом поехали. Какой дурак будет машинами заниматься? Куда ее продашь? Это же не сережки из ушей фифы!

— Но все же нашли сбыт?

— Они его нашли. Или он их. В общем, в шайке деловой объявился. Странный такой. Погоняло у него было диковинное — Дольщик.

— Откуда такое?

— Да он когда братишек подтягивал, так и сказал — помогу вам, убогим, за долю малую. Ну Турок и брякнул — теперь ты наш Дольщик. Так и прилепилось погоняло.

— А имя есть?

— Прокопом сам себя называл. А так — кто его знает.

— И что они наворотили?

— Не знаю. Я от них отпрыгнул.

— Чего же отпрыгнул, если у них дела пошли с этим Дольщиком? — удивился муровец.

— Да Турку шныри нужны. А я сам фигура!

— Понятно.

— Слышал, потом у Турка с Дольщиком раздор вышел. Вроде какой-то ЗИМ угнали. А там что-то секретное было. И за них госбезопасность взялась.

— Во как!.. Можешь этого Дольщика описать? Как выглядит? Чем занимается? Где живет?

— Да без понятия! Я его ни разу не видел! Это все со слов Клеща — мы с ним одно время еще корешились, пока вдрызг не разругались! Он такой фартовый весь из себя стал. Прикид царский. Клифт с розочкой в петельке. А я типа грязь под ногами. Сука. Убил бы, — заворчал Стихоплет.

— Как этих твоих Пятака и Клеща найти? — спросил Дядя Степа.

— Сейчас не знаю. Клещ от милиции бегает. Пятака отец из дома выгнал. Где-то уголок снимают, наверное. Или по малинам кукуют.

— По каким малинам?

— Мало ли малин в Москве? Половина города! Одно время этих простаков как магнитом в Пушкино тянуло.

— Это под Москвой?

— Не-а. Это студенческий городок около Останкино. Там правильные «бродяги» собираются. За жизнь обсуждают. Отдыхают культурно…

Понятно. Это как раз напротив шереметьевского дворца и парка имени Дзержинского. Вокруг широкие проспекты, улицы. А тут деревня деревней.

В общем, интересное место. Надо посетить. Судя по загоревшимся глазам Дяди Степы, я понял, что он уже планирует расклад сил и средств. В общем, новая экскурсия не за горами. Будет называться «по пушкинским местам»…