Неслась из репродукторов задорная и оптимистичная весенняя песня.

В Москве немало мест, где царят радость и оптимизм, особенно в хорошую погоду. И где трудящиеся отдыхают душой, телом и глазами. Центральный парк культуры и отдыха имени Горького относился именно к таким. Да и очень теплая для конца апреля погода радовала. Солнце светило. Ветер мягко обдувал, а не сносил с ног, как еще неделю назад. В общем, красота. Да еще воскресенье — выходной день.

Посетивший СССР в тридцатые годы знаменитый фантаст Герберт Уэллс был так впечатлен атмосферой этого места, что назвал его фабрикой счастливых людей. И это имело под собой все основания.

Москвичи чинно прогуливались по аллеям парка — семьями, парами, в одиночку, празднично приодевшиеся. Тут же кучковалась шантрапа в шарфиках и в кепочках — куда же без них. Они обычно толпятся в клубах, около киношек и в парках. Но им здесь разгуляться не дают строгие служители порядка. Парк плотно перекрыт милицией. По свистку к месту беспорядка со всех концов тут же сбегутся постовые.

А вон коренные обитатели парка. На постаментах гордо возвышаются белые скульптуры спортсменов — дискоболы, теннисисты. Кажется, что они живут своей жизнью, у них свое общество и к людям они относятся свысока, как античные полубоги.

Чудесный ухоженный парк, где ежегодно высаживаются сотни деревьев, разбиваются клумбы. Трудно представить, что на этих аллеях и площадях когда-то царила самая большая московская свалка.

В самом парке и примыкающем к нему старинном саду, а также на набережной Москвы-реки можно было найти массу развлечений на любой вкус. Стучали шары в бильярдной на пятнадцать столов. Стучали по доскам в интеллектуальном азарте фигуры в шахматном клубе. Щелкали шарики, отправляемые в путь ракетками для пинг-понга.

На большой аллее я задержался минут на десять. Там под ажиотаж и смех проходило соревнование по прыжкам в мешках, и собралось на него народу, как на хороший матч по футболу.

Ладно, отправимся дальше. Туда, откуда доносился восторженный и испуганный девчачий визг — там взлетают, казалось, желая вырваться и унестись в небесную синь, лодочки. Крутится «колесо смеха», раскидывая центробежной силой посетителей и пытаясь скинуть их с себя на разложенные вокруг маты.

Где-то внизу по Москве-реке сновали просыпающиеся после зимней спячки байдарки и парусники — проходили какие-то соревнования или тренировки перед соревнованиям. Кафе-мороженое было забито посетителями. Народ рвался к точкам общепита. Да, торговцы сделают сегодня ударный план.

У меня заслуженный выходной. Я тоже имею право на свою долю радости на фабрике счастья. И решил отдохнуть на всю катушку. Так сказать — для себя, без жены и детей. Вновь самому стать ребенком. Прокатиться на карусели и пострелять в тире.

Вон совсем непроходимая толпа. Она стремится в павильон с вывеской «Автомотогонки по вертикальной стене». Там разгоняющиеся мотоциклы ездят по стенам и по потолку. Интересно, конечно, но не прорвешься.

Передо мной возник тир, стойка с ружьями с переламывающимися стволами. Загоняешь пульку. Стреляешь. Получаешь приз — какую-нибудь игрушку. Всего-то надо вышибить ползущих вдоль противоположной стенки жестяных уточек и прочих зверушек.

— Сколько стоит? — спросил я смотрителя тира — прожженного однорукого мужичонку, инвалида войны, скорее всего.

— Да не дороже денег, — усмехнулся он.

Действительно, не так чтобы дорого, но при этом не дешево! Но гулял я на всю катушку, так что только и успевал доставать купюры из портмоне, туго забитого зарплатой аж за два месяца.

Интересно, как ушла Анна, я почти перестал тратить деньги, не считая, конечно, алименты и подарки ребенку. Получается, что мне одному почти ничего и не надо.

— Горсточку отсыпь. — Я обменял у смотрителя тира купюру на горсть пулек.

И начал стрелять. Уверен был, что мне, мастеру стрельбы из всех видов оружия, получить приз труда не составит.

Ага, если бы! То ли ружья духовые кривые, тот ли навыки для них требуются иные, чем при огнестреле, но мазал я нещадно, вызывая радостный сочувствующий хохот толпящейся тут же пацанвы. Особенно заливался невысокий, в блатной кепке и с хитрым взглядом молодчик лет так четырнадцати-пятнадцати.

— Дядя в армии не служил. Дядя на продуктовом складе воевал! — хихикал он, вызывая дружный хохот других ребят.

Я только развел руками. И отсыпал ближайшему пацану оставшиеся пульки:

— Постреляй. Чего-то для меня это слишком просто.

— Спасибо, дядя, не подведу! — обрадовался он.

Очередь за мороженым. Ну так что, я сегодня впадаю в детство. Поэтому выстаиваю в очереди. Лезу за портмоне.

— А поменьше денег нет? — недовольно буркнула мороженщица.

Я только развел руками. И получил сдачу из мятых бумажек и тяжелых медяков. Портмоне возвращается в боковой карман моего солидного пиджака.

Эх, чего мне обычно не хватает в жизни — это беззаботности. Если положить руку на сердце — нет ее и сейчас, как я ни пыжусь и ни изображаю ее. Но это моя личная проблема.

Мороженое было на редкость вкусное. Теперь бы запить его газированной водой. А, вон, около летнего театра, где наяривает оркестр духовой музыки, стоит будка с надписью «Пиво-воды». Очередь из жаждущих и вод, и пива внушительная.

Ну что же, постоим. Не растаем.

Только встал в очередь, а меня уже подпирают. Похлопал ладонью по карману — портмоне на месте.

Хорошо, когда у пиджака карманы широкие. В них много чего положить можно. Да еще эти карманы хороши, правда, не для хозяина, тем, что в них удобно шарить посторонним.

Через пару минут стояния в очереди я взял железными пальцами эту самую постороннюю и явно не относящуюся к моему карману руку.

— Пусти, дядя! — более возмущенно, чем испуганно завопил патлатый худой парень, стоявший сзади меня в очереди.

— Попался, гаденыш! — удовлетворенно произнес я.

Его свободная рука потянулась за пазуху.

Тут уж вообще стало не до церемоний.

Бил я его по башке не кулаком, а привычно — ладонью. Такой мой удар гарантированно вышибает дух без причинения серьезных повреждений.

В это время Дядя Степа сграбастал шустрого пацана, который подначивал меня в тире и высматривал для своего сообщника «клиента» с лопатником. Тот вырывался, шипел, как разъяренный кошак, и жалобно взывал к народу:

— Помогите! Он меня грабит!

Народ требовал объяснений. Дядя Степа объяснял, что поймал вора. Народ тут же предлагал свои услуги в том, чтобы прописать негодяю по шее, потому как они трудятся за свою трудовую зарплату без устали, а этот мелкий гаденыш у трудового люда честно заработанное ворует.

Подоспел постовой, которому Дядя Степа и сдал шкета с рук на руки, проинструктировав, что и как с ним делать.

— Держать в клетке. До моего прибытия ни с кем не давать общаться. О задержании пока не докладывать. Я за ним приеду, тогда все и оформим. Начальнику отделения скажи, что Китаев велел. Все ясно?

— Так точно, — кивнул фактурный плечистый постовой, прям с плаката, и встряхнул мальчонку, как волчью шкуру. Да, у такого не забалуешь и от такого не сбежишь.

Между тем карманник начал приходить в себя. Зашевелился на земле. Попробовал приподняться. Я нагнулся, завел его руки за спину и защелкнул наручники — они у меня были в другом кармане, куда вор не дотянулся.

— Силен ты, — оценил Дядя Степа, кстати, кандидат в мастера спорта по боксу. — Ладонью как таракана прихлопнул.

— Поработай с мое в отцовской кузне.

Задержанный верещал что-то нечленораздельное. Я поставил его на ноги. Пробежал по карманам. И нашел, что искал, — потертый вороненый пистолет парабеллум.

— Это ты меня застрелить хотел, — укоризненно произнес я.

— Подбросил, мусор поганый! — выкрикнул, как выплюнул, патлатый. — Давай понятых! Давай прокурора!

— Что еще тебе дать? Пошли уж, Стихоплет. Разговор у нас будет долгий. По душам… Ну и по ребрам, если не поймешь, — многозначительно пообещал я…