В темноте Кристоф отчаянно шарил вокруг в поисках другого выхода. Крошечное окошко пропускало слабый серебристый свет, но никакой возможности сбежать не было. Ощупывая стену, он нашел еще одну маленькую дверь. Вероятно, это была просто кладовка, подумал Кристоф, но он нашел ручку и тщетно тянул за нее, пока не понял, что дверь открывается наружу, и, толкнув, спотыкаясь, спустился по низкой ступеньке.

Лунный свет лился через большое окно, освещая ужас внутри.

С крюка рядом со связкой фазанов на него уставилась мертвая голова. Руки и ноги мужчины были отрублены так, что только торс свисал со стены.

Кровь, черная в монохромном свете, собралась в лужу и свернулась под телом, в ноздри Кристофу ударила вонь, как в мясной лавке. В противоположном углу маленькой комнаты была груда одежды и сумок, а также грязных, заляпанных кровью простыней. Там стоял сундук с открытой крышкой. Следы засохшей крови вели к окну.

Загипнотизированный ужасом, Кристоф пересек комнату, его шаги сопровождались звуком раскалывающегося дерева, когда топор Вателя врезался в дубовую дверь в соседней комнате.

Крики, окружавшие его, перешли в заунывный вой, когда Кристоф поднял простую задвижку на окне и распахнул ее наружу.

Там спасения не было. Окно выходило на крутой обрыв из зазубренных скал и утесника. Под ним, там, где их выбросили из окна, лежали тела на разных стадиях разложения. Одно из них было телом ребенка. Длинные юбки женщины запутались в колючках утесника, не давая ее телу упасть дальше в море внизу.

Кристоф задумался, сколько еще тел упало в океан и было смыто. Он отступил назад, чувствуя слабость в коленях, и посмотрел на груду вещей.

Все эти люди пришли в это место, как и он, в поисках убежища и утешения. Ватель убил их всех. Он лично выбирал жертв из гавани, которые выглядели так, будто у них было все их земное богатство, когда они убегали из своих домов. Затем он лишал их жизни, чтобы прибрать их деньги.

Кристоф взял из кучи шкатулку с драгоценностями и открыл ее. В ней были маленькие жемчужные серьги и изящная цепочка: вещи женщины с тонким вкусом и небольшим достатком. Кристоф подумал, не та ли это женщина, чье тело, как выброшенная кукла, свисало с колючек под окном.

Он поставил шкатулку и, стараясь не смотреть на расчлененный труп на стене, вернулся на кухню. Зачем Вателю это делать? Разве недостаточно было убить этих людей, зачем еще и расчленять их тела?

Его зрению помогал свет из маленькой комнаты, Кристоф вернулся к столу в поисках ножа. Поверхность стола была влажной и липкой от запекшейся крови, сырого мяса и грязного ножа… и пальцев человеческой руки.

Тушеное мясо.

Кристофа вырвало, все его тело содрогнулось от отвращения.

Была ли это какая-то всепоглощающая жадность, заставлявшая Вателя поедать своих жертв, или извращенное наслаждение от осквернения их тел, Кристоф знал, что этот человек был чудовищем. Вателя невозможно было переубедить. Его нужно было остановить.

Кристоф сплюнул желчь и набрал воздуха в легкие, борясь с изнуряющей тошнотой. Он должен был контролировать себя. Выхода не было и бежать некуда. Ему придется сражаться.

Он заставил себя поднять окровавленный нож со стола. Он был скользким в его потной руке. Он тщательно вытер ладони и рукоять о брюки и отступил назад, так что стол оказался между ним и дверью.

Он стиснул зубы. Он подождет, пока Ватель прорвется. Он позволит этому человеку измотать себя, рубя толстое дерево. Кристоф делал медленные, глубокие вдохи, когда вокруг него звучали низкие завывания голосов, плачущих от страха, молящих о пощаде, вопящих от боли и ужаса. Звуки, которые так пугали его раньше, теперь казались странно успокаивающими. Он был не один. Другие, кто сталкивался с этим человеком, были здесь, с ним. Он будет сражаться как за них, так и за себя.

Он увидел короткую вспышку света на металле, когда лезвие топора пробило дверь. Дерево раскалывалось. Дыра вокруг дверной ручки расширялась. Затем раздался звук удара ботинком по трескающемуся куску дерева вокруг замка.

— Ты убил их всех в их постелях, Ватель? — крикнул Кристоф, его голос был сильнее, чем он ожидал. — Или это были только мужчины? Ты притаскивал сюда женщин живыми, чтобы расправиться с ними с меньшим беспорядком? Ты убивал женщин на глазах у их детей или детей на глазах у их матерей?

Дверь, наконец, поддалась с громким треском, отделяя дерево от металла, и распахнулась, ударившись о стену.

Ватель шагнул внутрь.

Кристоф думал о нем как о маленьком человеке, но он был жилистым и худощавым. Он также был хорошо отдохнувшим и полностью одетым, в то время как Кристоф был босиком, с обнаженной грудью и трясся от страха и изнеможения.

— Сколько их, Ватель? — потребовал он. — Сколько людей ты убил, или ты сбился со счета?

Когда Ватель двинулся вперед, Кристоф отодвинулся, чтобы стол был между ними, но Ватель был быстр. Кристофу пришлось уклониться назад, когда Ватель замахнулся топором на расстоянии вытянутой руки, направляя топор ему в лицо. Кристоф обнаружил, что почти бежит, чтобы удержать Вателя подальше от себя. Мужчина быстро обошел стол и бросился на него. Кристоф уклонился от топора, а затем наклонился, чтобы ударить по вытянутой ноге Вателя, полоснув мужчину по колену грязным ножом. Ватель споткнулся, и Кристоф нанес отчаянный удар, но неправильно оценил расстояние. Оружие было слишком коротким, и инерция едва не стоила ему опоры. Он отскочил в сторону, когда Ватель снова замахнулся топором, целясь ему в живот.

Кристоф неловко приземлился и почувствовал, как его раненая нога подогнулась. Он упал обратно на каменный пол, но продолжал двигаться, отползая назад. Ему каким-то образом удалось удержать рукоять ножа, когда Ватель снова двинулся вперед, поднимая топор.

Кристоф обнаружил, что пятится к маленькой кладовой, которую Ватель использовал для расчленения своих жертв, и наполовину сполз, наполовину упал с низкой ступеньки, прежде чем сумел удержаться на ногах.

Свет из окна превратил черты лица Вателя в ужасающую маску искаженной ярости и ненависти, когда он стоял в дверном проеме. Голоса были самыми громкими здесь, в месте, где большинство из них погибло. Кристоф съежился от громкости.

— Их крики тебя не беспокоят, Ватель?

— Они кричат недолго, — прошипел Ватель. — Большинство из них даже не просыпаются. Полагаю, мне следовало догадаться, что такая утонченная француженка, как ты, спит чутко.

— Ты их не слышишь, да? — прошептал Кристоф, пятясь к окну. Это было единственное место, куда ему оставалось пойти.

Завывающий, визжащий шторм, казалось, теперь вращался вокруг Вателя подобно урагану, голоса выли, как собаки, лающие на бешеного волка.

— Думаешь выбить меня из колеи суеверной чепухой, француз? Ты дурак.

— Думаю, они будут ждать тебя, — тихо сказал Кристоф.

Ватель замахнулся, перенеся весь свой вес на топор. Кристоф отступил в сторону с легкостью опытного фехтовальщика. Он знал, что не может доверять своей поврежденной левой ноге, поэтому перенес вес тела на правую, когда развернулся, схватив Вателя за куртку и используя инерцию удара, чтобы вывести его из равновесия и отбросить назад к окну. Когда Ватель пошатнулся и выронил топор, чтобы удержать равновесие, Кристоф пнул его ногой. Ватель наполовину вывалился из окна, умудрившись ухватиться за раму одной рукой, и издал панический крик, когда его вес чуть не потянул его вниз, в объятия силы тяжести.

Кристоф уронил нож и поднял топор, в то время как Ватель изо всех сил пытался забраться обратно внутрь. Без колебаний Кристоф сильно размахнулся, ударив лезвием топора по цепким пальцам Вателя.

Мужчина закричал, падая, и его голос слился с хором его бывших жертв, которые вопили вокруг него. Он исчез в темноте внизу, и внезапно наступила тишина, нарушаемая только звуком волн, разбивающихся о скалы внизу.

Кристоф покинул Сент-Обен, как только смог передвигаться. В конце концов он поселился в рыбацкой деревушке Ле Хок, на дальней стороне острова. Его разоблачение и разгром убийцы принесли ему небольшую известность, что помогло найти работу. Он нашел приятную работу частного репетитора, обучая мальчиков, которые считали его героем.

Власти обнаружили в доме Вателя имущество, принадлежавшее по меньшей мере четырнадцати разным людям. Они предположили, что он, возможно, убил гораздо больше, поскольку приток временных беженцев-гугенотов обеспечивал ему постоянный приток жертв. Как и в случае с Кристофом, было маловероятно, что кто-то когда-либо стал бы искать этих людей. Казалось, Ватель мудро выбирал своих жертв, пока не встретил Кристофа де Вальмона.

Сам Дом Криков пустовал несколько лет. Люди по соседству жаловались, что иногда по ночам звуки мучительных голосов все еще не давали им уснуть до раннего утра. Кристоф так и не вернулся. Он достаточно часто слышал голоса в своих кошмарах.

В конце концов заброшенное строение было снесено, и часть камней была использована при строительстве другого дома. Иногда по ночам новые владельцы просыпались в ужасе от необъяснимых криков, доносившихся из стен, и вскоре этот дом тоже был заброшен.

Кристоф услышал эту новость за некоторое время до того, как был снесен второй дом, и был опечален. Он надеялся, что жертвы Вателя обретут покой после смерти своего убийцы, но, похоже, этого не произошло.

Он мог быть только благодарен им за то, что их крики разбудили его и уберегли его собственный голос от присоединения к скорбному хору неупокоенных мертвецов.

ДВЕРЬ

Энни никогда не встречалась со своим дядей Джорджем до того, как переехала к нему жить. Все, что она знала о нем, это то, что он был братом ее матери, что он жил в Джерси, и что ее отцу он не очень нравился. Но теперь ее отец был мертв, а мать все еще восстанавливалась после автомобильной аварии, в которой он погиб.

Энни отправили жить к этому незнакомцу на месяц, пока ее мать медленно восстанавливалась в больнице.

Когда он встретил ее в аэропорту Джерси, она испугалась при виде него. Он выглядел старым, слишком старым, чтобы быть братом ее матери, и один глаз у него, казалось, был мертвым. Зрачок его левого глаза был затуманен каким-то молочным цветом, в то время как другой, здоровый глаз представлял собой глубокий черный омут, который, казалось, смотрел на нее с потусторонней напряженностью. Его морщины были глубокими складками, сквозь которые не мог проникнуть солнечный свет, и он был одет в темный архаичный костюм и широкий красный галстук из тех, что вышли из моды несколько десятилетий назад. После шока, вызванного потерей отца, и наблюдения за тем, как ее мать борется со своими ужасными травмами, быть вверенной заботе этого устрашающего вида мужчины было ударом, от которого она оцепенела.

Это была восьмилетняя девочка, с глазами почти такими же темными и глубокими, как единственный все еще функционирующий глаз ее дяди. До несчастного случая она всегда компенсировала серьезный вид этих глаз вечной улыбкой и солнечным настроением, которое выражалось в каждом ее движении. Но жизнерадостность покинула ее. Она была подавлена и утратила импульс, который когда-то заставлял ее взбираться на каждое дерево, которое она могла найти, или пытаться перепрыгнуть через каждую лужу, встречающуюся ей по дороге домой из школы.

Дядя Джордж обнял ее, когда она прибыла в сопровождении сотрудника авиакомпании. Она была настолько поражена его появлением, что, однако, даже этот жест ее не успокоил. Она предположила, что он сделал это из чувства долга. Она небрежно обняла его в ответ, слушая, как он говорит, как ему жаль ее мать и отца, и как он рад, что с ней все в порядке. Он сказал, что рад, что она переехала жить к нему, и что он сделает все возможное, чтобы подбодрить ее. В том, как он произнес эти слова, была странная деревянность, от которой ей стало холодно и неуютно. Они почти не разговаривали, пока он вез ее к себе домой в сельскую местность.

Если бы она прибыла в его дом при других обстоятельствах, то сразу бы влюбилась в него. На самом деле, не сам дом показался бы ей таким привлекательным. Это было старое строение, большое, но довольно обычное, в нем не было ничего такого, что могло бы взволновать ребенка. Тем не менее, территория вокруг была идеальной. Она была усеяна большими деревьями, на которые можно было залезть, собранными в миниатюрные леса, которые можно было легко представить частью Нарнии. Там также был ручей, идеального размера, по мнению Энни, для прыжков с шестом или с палкой. Ручей извивался за домом и наполнял небольшой пруд, прежде чем продолжить свой путь. Форель клевала жучков на поверхности воды, когда дядя Джордж показывал ей это.

Внутри, по сравнению с этим, дом казался темным и мрачноватым. Он также казался странно пустым. Один мужчина, живущий здесь, был недостаточно велик, чтобы заполнить его, и добавление маленькой девочки с одним чемоданом не изменило ощущения слишком большого пространства и тишины. Это был тихий дом, где звуки быстро заглушались антикварной мебелью и потертыми коврами. Дядя провел ее по дому, показав кухню, столовую, гостиную, свой кабинет (который был забит старыми книгами, которые явно кто-то читал и перечитывал), а также спальни и ванные комнаты.

Она слушала его, пока он проводил экскурсию, время от времени делая замечания о комнатах и отмечая, что они красиво обставлены. Когда он привел ее в ее комнату, она не преминула заявить, что там действительно очень красиво. Она немного побаивалась его и хотела понравиться ему.

Он оставил ее там, чтобы она распаковала чемодан и обустроила комнату по своему усмотрению. Как только он ушел, закрыв за собой дверь, Энни села на кровать с громким скрипом пружин, когда вытерла глаза. Маленький чемодан, который она принесла с собой, был быстро разложен по ящикам со старыми обоями на дне. Затем она воспользовалась несколькими минутами, чтобы осмотреть свою комнату. Если бы девочка была в лучшем настроении, конечно, она была бы в восторге. Там стояла большая кровать с балдахином. Она всегда хотела кровать с балдахином, так как в сказках у принцесс всегда были такие. Эта казалась удивительно большой, но не принесла девочке особой радости здесь, в этом месте, со всем, что она потеряла.