Я следую за своим чутьем и начинаю бежать, медленно, потому что я устала и голодна, но я снаружи, и я свободна. Ночные ароматы наполняют мой нос и мой разум. Следы мелких вещей повсюду, и я счастлива.

Я бегу, и я свободна. Я хорошая собака.

Я слышу звук чего-то в долине. Я и раньше слышала его издалека из своего сарая. Иногда я даже чувствовала их запах.

Крупные животные.

У них твердые железные лапы, которые стучат по тропинке, ведущей через долину. Они фыркают и запрокидывают головы, когда тянут что-то за собой. Это похоже на маленький сарай, но он движется, и внутри него живут другие люди, такие как Хозяин.

Мне нравится запах больших животных, и я хочу бегать с ними. Возможно, они подумают, что я хорошая собака. Я не вернусь в плохой сарай. Я свободна. Я буду бегать вечно. Я хорошая собака.

Лошади заржали, когда карета врезалась во что-то с такой силой, что Кэролайн вскрикнула.

— Боже милостивый! Что происходит?

Когда они медленно покатились к неровной остановке, съезжая влево, Натаниэль распахнул дверцу кареты и вышел.

— Извините, сэр! — кучер крепко держал поводья, в то время как перепуганные лошади ныряли и взбрыкивали. — Проклятая собака бросилась под колеса.

Натаниэль отцепил фонарь сбоку кареты и подошел к головам лошадей, успокаивая их мягкими словами и твердыми руками, прежде чем вернуться с другой стороны кареты.

Вскоре он нашел собаку. Ее истощенное тело было раздавлено колесами, а цепь на шее каким-то образом обмоталась вокруг одной из осей. С отвращением выругавшись, Натаниэль опустился на колени в грязь, чтобы размотать цепь, на которой висел труп собаки, и бросил его на землю.

Сморщив нос, он медленно пнул труп в канаву, а затем вытер руки о пальто.

— Глупая, грязная дворняжка, — пробормотал он. — Ладно! Поехали. Надеюсь, эта идиотская дворняжка не повредила колеса.

— Я сбила ее. Я знаю, что сбила, она была прямо перед нами. Я не могла этого не заметить.

Лиза вышла из машины и посмотрела на лес, освещенный фарами. Ее руки дрожали.

— Лиза, я ничего не видела, — Рут вышла из машины и обошла капот, чтобы встать рядом с ней.

— Но раздался глухой удар.

— Все, что я слышала, это антиблокировочную систему тормозов, Лиза. Честно говоря, если бы ты во что-то врезалась, мы бы это почувствовали.

— Я видела ее, — настаивала Лиза. Это была черная собака размером с лабрадора. У нее на шее была цепь. Оно смотрело прямо на меня. Где мой телефон…

— Я действительно не думаю, что тебе нужно звонить… — начала Рут, но затем увидела, что Лиза использует телефон как фонарик, чтобы осветить тени, когда она сошла с дороги.

— Хорошая собака, — позвала Лиза. — Хорошая собака. Эй, мальчик! Эй, девочка! Хорошая собачка. Ты там?

Рут достала телефон и подошла к передней части машины, чтобы осмотреть ее, щурясь в свете автомобильных фар.

— Никаких повреждений, Лиза. Ни крови, ни шерсти. Ты знаешь, каково это, когда просто налетаешь на камень на дороге. Если там была собака, то все в порядке. Должно быть, она убежала.

— Но я видела ее так ясно! — крикнула в ответ Лиза. — У нее была цепь. Кто надевает цепь на собаку?

Она стояла, беспомощно уставившись в темноту и пожала плечами, выключила свет на телефоне.

— Хорошая собака, — позвала она тише.

В темноте я виляю хвостом. Они не могут меня видеть, но я хорошая собака. Она сказала это снова. Я хорошая собака.

Я свободна. Я буду бегать вечно.

Я хорошая собака.

СВЕТ В ТУННЕЛЕ

Ему не полагалось приближаться к бункерам. Мальчик знал это. Его предупреждали мать, отец и несколько знаков, каждый из которых был драматично украшен черепами и скрещенными костями. Его даже предупредила тявкающая собака, перебежавшая ему дорогу. Он не обращал внимания ни на одно из них.

Война закончилась уже несколько месяцев назад, но районы, которые были укреплены немцами, многие из них на пляжах и вокруг них, все еще были опасны. Самих немцев уже не было, но наземные мины и неразорвавшиеся боеприпасы всех видов по-прежнему валялись на острове.

Мальчик упустил возможность участвовать во Второй Мировой Войне, и он был уверен, что другого такого конфликта в его жизни не будет. Он горько сожалел о том, что был слишком молод и у него даже не было шанса присоединиться к борьбе. Ему страстно хотелось сцепиться с этими жестокими немцами, которые говорили на своем непонятном языке, расхаживая с важным видом по острову, ведя себя так, словно это место принадлежит им. Они конфисковали радиоприемник его семьи, забрали фотоаппарат его отца и заставили всех ездить по встречной полосе дороги. Хуже того, они принесли с собой голод и страх и превратили жизнь его семьи и друзей в жалкое, а иногда и пугающее испытание. Мальчик горел желанием показать им, что этот остров — не их дом, но этого не произошло. В конце войны ему было всего одиннадцать лет. Он был слишком молод, чтобы драться, и, каким бы порывистым он ни был, мальчик знал это.

Мальчик также был разочарован тем, что Джерси не был насильственно отвоеван британскими войсками. Он знал, что никто из взрослых не разделяет его мнения; они были рады, что их избавили от испытания полномасштабным вторжением. Но он провел годы, мечтая однажды проснуться рано утром под звуки военных кораблей, обстреливающих немецкие батареи из своих огромных морских орудий. Ему говорили, что некоторые из этих орудий могут метать снаряд весом в тысячу фунтов (~450 кг) на двадцать миль (32 км), и ему нравилось представлять, как именно такой снаряд попадает в середину взвода нацистов. Он представил себе, как рои десантных катеров ударяются о песок у береговой линии, а тысячи британских Томми (прим. пер. Британские Томмии — прозвище простых солдат вооружённых сил Великобритании), вооруженных пистолетами, выпрыгивают из них и бегут по пляжу, чтобы забросать гранатами пулеметные гнезда, прежде чем расстрелять трусливых Джерри (прим. пер. сокращение от German), пытавшихся сбежать.

Война бушевала в Европе в течение многих лет, и он чувствовал, что пропустил все это. Он ненавидел осознавать это. У него было ощущение, что война была самым большим и важным событием, которое когда-либо случалось в его жизни, и он остался в стороне от этого. Теперь он был на пути к немецким туннелям, которые жители острова называли «Подземный Госпиталь», чтобы узнать, что он пропустил. Он пообещал родителям, что не пойдет ни в один из бункеров, но технически это был не бункер. Мальчику хотелось пнуть ногой эти укрепления, ныне несуществующие символы нацистской власти, которые были оставлены на пляжах, утесах и в тайных местах Джерси.

Украдкой он пробирался к туннелям, пересекая поля и по возможности держась подальше от дорог. Он знал, что взрослые остановили бы его, если бы смогли угадать, куда он направляется. Взрослые всегда находили способы помешать веселью и приключениям, и он собирался убедиться, что на этот раз этого не произойдет.

Если они не могли его видеть, они не могли его остановить. Поэтому он перебегал от дерева к дереву, от канавы к канаве и от изгороди к изгороди. Он двигался так, как, по его представлениям, двигались солдаты, выглядывая из своего укрытия, убеждаясь, что берег чист, а затем бросаясь к следующей воронке от бомбы или окопу.

Если несколько взрослых и видели его в тот день, они ничего не сделали, чтобы остановить его. Он был ребенком, играющим в детские игры. Они позволили ему насладиться моментом; он достаточно скоро станет взрослым. Для взрослых война никогда не была забавой. Они позволили бы ему еще немного пожить в иллюзии, что он играет в солдата.

Приближаясь к туннелям, он двигался медленнее. Он беспокоился, что вокруг могут быть наземные мины, и он слышал о том, что они могут сделать с телом человека, не говоря уже о теле ребенка. Играя с друзьями, он иногда притворялся, что наступил на одну из них, и мысленным взором он мог видеть, как его тело разрывается на части, когда мина детонировала, а затем взрывалась, его руки и ноги двигались в разные стороны, его голова катилась, пока не останавливалась, ударившись о ствол дерева. Все эти мысли были частью детских фантазий гризли, которые не следовало воспринимать всерьез, но теперь он знал, что существует реальная возможность того, что его могут убить, и он занервничал. Он выбрал немецкие туннели отчасти потому, что считал, что береговые укрепления могут быть более опасными.

Он утратил часть бравады, которая была у него в крови, и начал двигаться с крайней осторожностью. Он больше не перебегал от куста к кусту. Он нашел тропинку, которая выглядела хорошо протоптанной, и он придерживался ее. Мина же не может быть зарыта на хорошо натоптанной тропинке, не так ли?

Он двигался осторожно, не только потому, что пытался следить за наземными минами, но и потому, что пытался избежать менее смертельной угрозы: британских солдат. Он предположил, что они будут патрулировать сданные немецкие укрепления, присматривая за брошенным оружием и боеприпасами, отгоняя любопытных мальчишек вроде него. Он боялся унижения от того, что его приключение прервется из-за вмешательства охранника с суровым лицом. На самом деле, он боялся быть пойманным и вернуться почти так же сильно, как боялся подорваться на мине.

Мальчик подошел ко входу в туннель и осмотрел его с легким разочарованием. Здесь не было установлено орудий. На пляжах у немецких укреплений были огромные бетонные огневые точки, которые направляли свои пустые орудия в море, готовые отразить вторжение, которое никогда не произойдет. Укрепленные бункеры на побережье выглядели неприступными. Они были построены с использованием сочетания немецкой инженерии и рабского труда военнопленных.

На этих пляжах никогда не велось сражений. Эти пушки не грохотали, пытаясь уничтожить приближающиеся лодки Хиггинса, остров никогда не видел ни одного дня пехотных боев. Даже в этом случае с того места, где он стоял, было ясно, что война не оставила Джерси нетронутым. Немцы оставили свой след в виде всего этого бетона и стали, которые теперь были так бесполезно обращены к морю, и здесь, у главного входа в подземный госпиталь, который зиял достаточно широко, чтобы проглотить поезд.

Однако ему не нужно было видеть ничего из этого, чтобы почувствовать, что немцы оставили след на его родном острове. Даже в своем собственном доме он чувствовал напряжение от жизни в условиях нацистской оккупации. Он чувствовал стресс, исходящий от его родителей и проявляющийся во внезапном молчании и вспышках гнева. Было давление, невидимое, но глубоко ощущаемое. Это портило все. Все были голодны. Все относились друг к другу с подозрением. Все были напуганы.

И все же здесь, когда он смотрел на огромный туннель, пробитый взрывом в твердой скале, он по-другому увидел последствия войны. Он мог наблюдать реальность оккупации в этом месте, как видимую рану на острове, и он знал, что война навсегда оставила след на Джерси. Тяжелые серые шрамы нацистской оккупации никогда не заживут. Они будут полностью видны всегда. Нацисты зарылись в твердую скалу острова, как насекомые-паразиты, вьющие гнезда, и здесь, в этом месте, они оставили соты туннелей в самом сердце Джерси.

Мальчик двинулся дальше от зарешеченного и непроходимого входа в главный туннель. Это не было его конечным пунктом назначения. Была еще одна точка входа, о которой он слышал, как говорили мальчики из его школы, и он обратил на это пристальное внимание.

Медленно и осторожно продвигаясь сквозь густые кусты, он, наконец, нашел то, что искал. Аварийный люк, который британские солдаты каким-то образом пропустили, его стальная дверь зияла, как пасть какого-то доисторического зверя, готового проглотить жертву целиком. Он выскочил из-за кустов, где прятался, и побежал к открытой двери, с каждым шагом опасаясь, что кто-нибудь крикнет ему остановиться.

Никто его не остановил.

Он шагнул в люк и быстро спустился по лестнице в туннель. Лестница была тускло освещена дневным светом, который проникал через отверстие наверху. За исключением пятна света, в котором он стоял у подножия лестницы, под землей царила полная темнота. Он мог лишь смутно различать очертания коридора, уходящего перед ним в кромешную тьму. Он подождал мгновение, пока его глаза привыкнут, но ничего не прояснилось.

Однако он был готов к этому и теперь включил фонарик, который держал во вспотевшей руке. Когда-то он принадлежал немецкому солдату, и мальчик нашел его на обочине дороги за несколько недель до окончания оккупации. Он отнес его домой и спрятал, зная, что иметь часть украденного немецкого оборудования была серьезным преступлением на оккупированном Джерси. Он также знал, что хотел этот фонарик, и что, взяв его и спрятав, он бросил вызов немцам. Обладание фонариком заставляло его чувствовать себя храбрым и патриотичным; он наносил ответный удар по фрицам каким-то незначительным образом, забирая их собственность. Теперь он включил его, и свет расширил обзор.

Туннель показался мальчику очень большим, но, возможно, это было связано с тем, что он был еще таким маленьким. Возможно, его воображение также объединилось с темнотой, чтобы туннель казался похожим на пещеру. Мальчик сделал шаг вперед, и свет от его фонарика смог проникнуть немного глубже в темноту. Он сделал еще шаг, затем еще один, касаясь пальцами гладкой, побеленной стены. На ощупь она была прохладной.

Когда мальчик повернул назад после нескольких секунд ходьбы, луч солнечного света из отверстия, в которое он вошел, становился все дальше от него. Он сделал еще один шаг вперед. Туннель, казалось, остался далеко позади, и это заставляло его нервничать. Солнечный свет казался маяком безопасности, спасательным кругом, и в туннеле было тихо. Его шаги слегка отдавались эхом от твердых стен, но когда он стоял неподвижно, единственными звуками, которые он мог слышать, были его собственное дыхание и биение взволнованного сердца. Трудно было поверить, что всего несколько недель назад в этих туннелях было полно немцев. Сейчас они были такими пустыми. Они казались древними руинами, заброшенными на протяжении веков. Он почти ощущал тяжесть холодного камня наверху, давящего на него.