Сначала возникло опасение, что с женихом произошел какой-то несчастный случай, но из шепота и разговоров в толпе начали появляться другие сообщения. Стало ясно, что этот человек, которого любила молодая невеста, решил, что не будет проводить свадьбу. Он крутил роман с девушкой из города, и вместо того, чтобы столкнуться со смущением из-за отмены церемонии, он просто решил не присутствовать.

Прихожане постепенно начали расходиться, возможно, из жалости, или от скуки, или потому, что им было невыносимо видеть, как она стоит там, дрожа, со слезами, капающими из-под ее тонкой вуали.

Молодая девушка осталась стоять у алтаря, отказываясь терять надежду на то, что мужчина, которого она любила, придет за ней. Ее сердце, должно быть, было разбито к тому времени, когда отец увел ее и заставил сесть в свадебную карету, чтобы вернуться домой.

Почему ее семья была настолько глупа, что оставила ее одну в такое время, выше моего понимания. Возможно, они думали, что ей нужно время, чтобы выплакаться, или что сердца молодых женщин хрупки и легко разбиваются и восстанавливаются. Возможно, они не понимали, как по-настоящему она любила этого постыдного, бессердечного человека.

Оставшись одна в своей комнате, все еще сидя в свадебном платье, молодая женщина покончила с собой. Я подозреваю, что это было жестоко, поскольку она не выбрала опиум или какие-либо другие мирные средства, с помощью которых женщина может попытаться покончить с собой. Вместо этого она взяла богато украшенный нож для вскрытия писем и попыталась вырезать свое собственное сердце, многократно вонзая лезвие себе в грудь, пока, в конце концов, жизненная кровь не вытекла из ее тела, пропитав ее белое платье красным, и она умерла.

Это трагическая история, не так ли? Трагедия не только в том, что ее сердце разбито, но и в том, что молодая женщина, у которой вся жизнь была впереди, не видела никакой ценности в существовании без мужчины, которого она любила.

Женщинам того времени с детства прививали романтические представления, и у них не было выбора в жизни, кроме замужества. Их учили, что завоевать сердце мужчины, быть красивой и желанной — это единственное, что придавало им хоть какую-то ценность как человеческим существам.

Я думаю, мы все еще учим этому маленьких девочек. Мы льстим им, говоря, что они хорошенькие, прежде чем сказать, что они добрые, или забавные, или умные, и это жестокая ошибка.

Я живу в Уотерворкс-Вэлли, как и последние четырнадцать лет. Это прекрасное место, полное птиц и деревьев на длинном извилистом холме. Я наслаждаюсь прогулкой к своему дому, даже ночью. Я видела сипух, парящих в лунном свете, и кроликов, играющих на обочине.

Возможно, на острове есть места и покрасивее, но для меня они не являются более красивыми.

Несколько лет назад наступил вечер, когда я задержалась у подруги гораздо позже, чем намеревалась. Это был один из тех вечеров, когда беседа протекает так легко и с таким хорошим настроением, что кажется глупым прерывать ее. Когда я в конце концов покинула ее дом, это была достаточно приятная ночь, и с ясным небом над головой, моя дорога была освещена лунным светом и звездами, и я знала, что мне понравится вечер. Долгая прогулка домой, не боясь дождя.

Когда я начала свой путь вверх по долине, я услышала шум, такой тихий, что не могла определить его причину, пока он постепенно не стал отчетливее. Это был звон свадебных колоколов, и я остановилась, чтобы посмотреть на часы, удивляясь, как и любой другой, почему кто-то решил жениться в полночь. Звон колоколов стал громче, не ближе, но отчетливее, а вместе с ним и стук копыт, похожий на низкий раскат грома. Бледный и рассеянный свет впереди сбил меня с толку, но я направилась к обочине дороги, когда стук лошадиных копыт стал громче. Звук скачки ни с чем нельзя было спутать, будто лошади были дикими и вышедшими из-под контроля. Церковные колокола больше не звонили, возвещая о свадьбе, но вместо этого отбивали роковые удары, громкие похоронные раскаты, которые начали оглушать меня.

Я застыла от страха и замешательства и не могла отвести глаз от того, что приближалось. Освещенная каким-то странным призрачным светом, исходящим от каждой поверхности, стояла богато украшенная карета и шестерка лошадей. Глаза лошадей были мертвенно-белыми, а изо рта у них, когда они кричали, летела пена. Их не вел ни один кучер, и все же они галопом неслись вниз по узкому холму с головокружительной скоростью, не сбиваясь с шага.

В карете в одиночестве сидела женщина, но я могла сказать, что это была женщина, только по ее жемчужно-белому платью и вуали, которую ветер откидывал с ее черепа. Ее лицо было лицом мертвой головы. С горящими глазницами и стиснутой челюстью трупа она смотрела вперед, как будто что-то искала. В воздухе витал аромат, похожий на жасмин, но карета была украшена белыми розами. Розы, какие можно подарить на свадьбу или похороны. Эта карета, я полагаю, служила девушке и для того, и для другого.

Когда она проехала мимо меня, меня захлестнула волна такой печали, что я упала на колени, но все же я смотрела вслед отъезжающей карете, так как не могла отвести от нее глаз.

Мертвенный свет ослепил меня в темноте долины, и прошло некоторое время, прежде чем я смогла перестать дрожать или достаточно хорошо видеть в темноте, чтобы продолжить свое путешествие домой.

Другие видели эту призрачную невесту, некоторые мужчины и некоторые женщины. Однако карета ни для кого не останавливается. Если невеста и ищет, то все равно ищет только одного мужчину.

Она не найдет его, потому что он давно мертв.

Я часто задавалась вопросом, ищет ли она его из любви или из жажды мести. Я надеюсь, что это последнее, поскольку это все, чего он заслуживает.

Я надеюсь, что однажды она каким-то образом обретет покой, но боюсь, что этого не произойдет.

Искренне ваша,

Л.Д. Ле Россиньоль

ПРИЗРАЧНАЯ СОБАКА

Она слегка нажала на педаль газа, когда внутренняя дорога привела в долину Святого Петра. Полная луна высоко в небе означала, что вся долина купалась в ее серебристом сиянии. Лизе не нужно было включать фары на полную мощность, чтобы увидеть дорогу, извивающуюся перед ними.

Стояла морозная ночь с опущенными окнами. Это была бы мирная сцена, если бы Рут не сидела на пассажирском сиденье и не подключила свой телефон к стереосистеме, чтобы включить музыку. Заиграла оптимистичная акустическая песня. Вокал был записан холодным, чистым голосом, который, как она поняла, она не могла понять.

— Мы что, — сухо спросила Лиза, — слушаем французскую музыку?

— Это Бадлабеки. Это группа Джерриа, — рассмеялась Рут, прежде чем начать подпевать и слегка пританцовывать на своем месте.

— Ах да, это на Джерси-французском.

Лиза кивнула и несколько секунд постукивала пальцем по рулю. Затем она искоса взглянула на свою жизнерадостную пассажирку:

— Ты не понимаешь ни слова из этих текстов, не так ли?

Рут усмехнулась.

Справа они миновали паб «Виктория», более известный местным жителям как «Жертва в долине», и поехали дальше, а Рут на несколько пунктов увеличила громкость, чтобы скрыть свой неустойчивый вокал, когда пыталась подпевать. Рут была пьяна, а Лиза, назначенная водителем на ночь, уже высадила двух их измотанных компаньонок.

Дорога потемнела, когда они проезжали под древними нависающими деревьями, и Лиза включила фары на полную мощность, осветив асфальт впереди искрами, когда свет отразился от влажной от росы дороги.

В музыке послышался странный треск и скачки, будто динамики на мгновение вышли из строя. Лиза нерешительно и совершенно бесполезно хлопнула по стереосистеме рукой.

— Извини, это такая старая штука.

Нога Лизы нажала на педаль тормоза почти до того, как ее глаза осознали то, что они увидели на дороге. Рут тихо вскрикнула от паники и руками ударилась о приборную панель, когда инерция бросила ее вперед. Машину занесло боком через дорогу, прежде чем они резко остановились.

Лиза крепко зажмурила глаза и стиснула зубы.

Рут отключила стереосистему на телефоне, и музыка смолкла. Двигатель заглох, и внезапное отсутствие звука было странно шокирующим. В мертвой ночной тишине был слышен только тихий шепот Лизы, когда она побелевшими костяшками пальцев вцепилась в руль.

— О нет, о нет, о нет…

— Что? Лиза, — Рут схватила ее за руку и легонько встряхнула, — Лиза, что?

— Мы сбили ее? Я сбила ее?

— Сбила что?

— Собака! Я сбила собаку?

Я плохая собака.

Я не хотела быть такой, но я такая.

В этом сарае холодно, и цепь натирает мне шею. Я голодна и хочу пить. Я вылизывала миски до тех пор, пока в них не исчез даже запах еды или воды.

Я не могу лаять, требуя еды, или я плохая собака. Даже если я буду лаять достаточно долго, чтобы пришел мой Хозяин, он не принесет еду. Он побьет меня за лай, потому что я плохая собака.

Я плохая собака, если буду лаять. Я плохая собака, если буду тянуть за цепь. Я плохая собака, если буду выть, потому что я одна.

Раньше там была веревка, но я перегрызла ее, чтобы попытаться быть со своим Хозяином. Я подбежала к нему, чтобы полаять и помахать хвостом; я была так рада его видеть. Я не понимала, почему я плохая собака. Что-то издало звук внутри меня, когда его нога ударила меня в грудь в тот день, и мне до сих пор больно, когда я лежу на этом боку.

Теперь есть цепь, и, поскольку я плохая собака, я пыталась перегрызть ее, но не могу.

Мой Хозяин обычно брал меня с собой гулять. Он отцеплял цепь, и мы выходили из сарая. Я ненавижу сарай. Там грязно и темно, и я одна. Моя собственная вонь наполняет ноздри, и я подавлена ею. Больше нечего понюхать или даже увидеть. Я ненавижу сарай. Сарай плохой.

Иногда по всей крыше сарая раздается звук, похожий на тихое постукивание, и если это будет продолжаться достаточно долго, по стенам потечет вода. Я слизываю эту воду с грязных стенок, когда в моей миске нет воды.

Днем я вижу лишь маленькую щелочку света вокруг двери, но когда мой Хозяин выводит меня на улицу, там всегда темно.

Я хочу принюхиваться, бегать и быть свободной, когда мы выходим из сарая. Мир полон запахов и звуков, я хочу найти их все, но мой Хозяин дергает за цепь. Он сильно дергает и пинает меня, пока я не иду рядом с ним. Я перестаю принюхиваться к вещам. Эти вещи не для меня, потому что я плохая собака. Но это все равно лучшие времена, и я так счастлива, и мне жаль, что я не плохая собака, и что мне больше никогда не придется сидеть в сарае.

Мы отправляемся туда, где есть мелочи. Я люблю мелочи. Они быстрые, с большими ушами, и их длинные хвосты мелькают, когда они бегут. Я хочу гоняться за ними и лаять, потому что они наполняют меня восторгом, но если я лаю, я плохая собака, и меня бьют.

Мой Хозяин приносит огонек, похожий на пламя в грязном льду, который он несет в руке. Пахнет сильно, но неприятно, и это гарь. Жжение — это плохо. Вонь портит приятные запахи вокруг нас.

Свет скрыт до тех пор, пока мы не приближаемся к месту, где находятся маленькие существа. Я повсюду чувствую запах маленьких существ, которые бегали и играли. Я тоже хочу бегать и играть. Затем мой Хозяин высвобождает свет, и маленькие существа замирают. Их глаза — сверкающее отражение света, а уши высоко подняты. Я чувствую запах их страха и замешательства из-за того, что их мир превратился из успокаивающей темноты в белую слепоту и страх смерти.

Тогда мой Хозяин снимает цепь с моей шеи, и я подбегаю к ним. Я нюхаю их мягкую шерстку, и, несмотря на их страх, они пахнут жизнью и свежей травой, энергией и свободой.

Я люблю мелочи. Они хороши. Я люблю их обнюхивать, но они не остаются, и когда они убегают в кусты или обратно в свои норы в земле, я хочу последовать за ними, но не могу. Я слишком большая.

Тогда мой Хозяин кричит на меня и бьет цепью, потому что я плохая собака.

Я не понимаю, что делать. Я сделала что-то не так. Я не понимаю почему.

Моего Хозяина не было уже несколько дней. Больше нет ни еды, ни воды. Больше нельзя выходить на улицу и делать всякие мелочи.

Я натягиваю цепь, потому что я плохая собака, и шерсть у меня под шеей стерлась, кожа болезненная и влажная, и от нее исходит неприятный запах. Мне нужно вылизать ее получше, но я не могу дотянуться до этого места.

Я все равно продолжаю тянуть за цепь, потому что я голодна и скучаю по своему Хозяину. Я слышу, как он приходит и уходит. Иногда я даже лаю, всего один раз, чтобы он знал, что я здесь. Но он не приходит.

Я плохая собака.

Я так голодна.

Свет за дверью погас, но Хозяин не приходит, чтобы отвести меня к мелочам.

Я хочу лаять, лаять и лаять, пока не придет Хозяин, но если я это сделаю, то буду плохой собакой.

Я так голодна.

Я тяну за цепь, и на стене, где она прикреплена, мокрая древесина начинает раскалываться. Я смотрю на нее, а затем ковыряю в ней. Через некоторое время цепь ослабевает. Я взволнована. Я подхожу к двери, волоча за собой цепь, и толкаю ее. Мне приходится сильно толкнуть ее, потому что к ней что-то прижимается, но она медленно открывается, и я могу протиснуться в образовавшееся пространство.

Мне страшно, потому что я знаю, что веду себя как плохая собака, и я не хочу, чтобы меня били. Я съеживаюсь, когда позади меня звенит цепь. Я должна вести себя тихо, иначе я плохая собака.

Я никогда раньше не была одна на улице. Я не знаю, что делать. Ночь полна запахов, отмечающих тропинки. Запах моего Хозяина сильный и распространяется туда-сюда, в его собственный большой сарай, куда мне не разрешается заходить. Я также чувствую запах других тропинок. Некоторые я нюхала раньше, и они ведут к основанию деревьев, а затем вверх, куда я не могу дотянуться. Есть и другие запахи, которые я не понимаю, но все они хороши. Я чувствую запах тропинок моих любимых зверюшек с их мелькающими белыми хвостиками, и я машу им своим собственным хвостом. Я пойду по этим тропинкам к месту, где они живут под землей.