Жертвенное служение раджпутки продолжалось после смерти ее мужа, когда она всходила на погребальный костер, чтобы навек соединиться с любимым и искупить все его грехи. Сати вменялось в прямую обязанность для женщин из высших каст, особенно для тех, кто принадлежал к варне воинов, и если учесть, что в условиях постоянных военных конфликтов мужья гибли часто, то можно представить, как вероятна была возможность такого ухода из жизни у раджпутских женщин.

Само слово «сати», которым принято называть самосожжение вдовы, означает «добродетельная женщина», но в ранний период британского правления европейские чиновники и миссионеры ошибочно применяли его для обозначения акта самосожжения. Совершившая сати почиталась не только за свой поступок самосожжения, но и как идеальная жена, которая, будучи преданной мужу в течение всей его жизни, довела свое служение до логического конца. Традиции сати придерживались не только раджпутки, она была распространена по всей Индии, и, по легенде, первой, совершившей его, была Сати — жена бога Шивы. Будучи внучкой Брахмы, она стала супругой Шивы против воли своего отца — Дакши, который, проводив жертвоприношения, пригласил на него всех богов, кроме Шивы. Разгневанная и оскорбленная Сати потребовала от Шивы помешать жертвоприношению, а сама, не стерпев унижения, бросилась в священный огонь и сгорела. Шива долго бродил по миру с ее обгоревшим телом, пока Вишну не разделил то, что осталось от Сати, на множество частей, которые разбросал по земле, сделав места, куда они упали, центрами паломничества. Спустя некоторое время Сати возродилась, став второй женой Шивы — богиней Парвати.

Обычай самосожжения вдов, поражавший (и ужасавший) очевидцев, неиндуистов, часто описывали чужестранцы. О нем упоминали уже греки, побывавшие в Индии после походов Александра Македонского, давая ему весьма рациональное и курьезное объяснение: жену, чтобы у нее не было соблазна подсыпать мужу в пищу яд, принуждают умирать вместе с ним. Говорили также, что случаи сати льстили ревнивому чувству собственников-мужей, не желавших оставить принадлежавших им красавиц жить после себя, чтобы они любили еще кого-нибудь. Существует также версия, что древнее происхождение обычая сати из вед сфальсифицировано. По ней жена на похоронах мужа должна идти во главе, впереди — «агре», а некто изменил это слово на «агни» — огонь.

Нельзя сказать, чтобы этот жестокий обычай принимался всеми в Индии. Его осуждал поэт-гуманист Бана, живший в VII веке. Отвергают его и тантрические секты, адепты которых даже заявляли, будто женщина, идущая за мужем на костер, попадает прямо в ад.

В самих же древнеиндийских памятниках о самосожжении речь идет довольно редко. Наиболее известный при мер самосожжения вдовы известен из «Махабхараты», где говорится о том, как две жены царя Панду спорили между собой за честь взойти на погребальный костер мужа. Некоторым женщинам, прежде всего беременным, запрещалось следовать этому обычаю, но и для остальных он не был обязательным. Но если женщина изъявляла желание погибнуть как «благочестивая жена» — сати, то считалось страшным позором в последний момент объявить об отказе от своего решения. Однако в древности распространение сати никогда не было широким и ограничивалось преимущественно царской семьей и кругом высшей знати. В обычай сати вошло во время мусульманского завоевания Индии, когда тысячи женщин бросались в огонь, чтобы не достаться победителю, тогда же оно распространилось как признак хорошего тона на другие касты и слои населения — от брахманов до шудр. Путешественник XV века Николо Конти сообщает, что после смерти одного из царей Виджаянагара по крайней мере три тысячи жен и наложниц были обречены на сожжение вместе со своим повелителем.

Случалось, что вдовы, оказавшиеся за пределами родины, пытались совершить обряд в странах, не готовых к такому проявлению преданности. Летом 1723 года в Москве произошло событие, которое произвело сильное впечатление на много повидавших горожан, а именно, срочный отъезд индийских купцов, которым была нанесена «великая обида». Она состояла в том, что городские власти запретили вдове внезапно скончавшегося купца-индуса, торговавшего драгоценными камнями, сжечь себя вместе с телом мужа. В 1767 году, почти полвека спустя, в России повторилась подобная история.

Некоторые средневековые авторы утверждали, что, совершая акт самосожжения, жена искупает собственные грехи и грехи мужа, и оба получат 35 миллионов лет (!) небесного блаженства, но причину подобной самоотверженности можно объяснить не только преданностью и надеждой на счастье в будущем.

Жизнь оставшейся в живых вдовы была невыносимо тяжкой. В семействах, где придерживались буквы закона, она обязана была вести во всех отношениях аскетическую жизнь. До самой смерти вдове полагалось соблюдать траур: не носить никаких украшений и не пользоваться косметикой, спать на земле, есть всего лишь один раз в день, не употребляя меда, мяса, вина и соли. В средние века вдове надлежало даже обривать голову. Дни вдовы проходили в молитвах и поминальных обрядах, ибо считалось, что малейшее отступление от этого аскетического образа жизни не только может неблагоприятно отразиться на ее «следующем рождении», но и угрожает благополучию души покойного мужа, который вынужден страдать в потустороннем мире из-за нерадивости своей половины здесь, на земле. Вдова переходила в разряд изгоев, так как в индуистской культуре считалось, что, если жена пережила своего мужа, она не выполнила свой долг, а смерть мужа по понятиям индуизма — это кара женщине за ее грехи, которые могли быть совершены не только в нынешнем рождении, но и в одном из прежних. Именно в этом кроется причина недоброго отношения к вдовам. Из дома вдова могла выходить только в храм, и ненадолго, она должна была стараться не попадаться кому-либо на глаза, если же это происходило, то люди, завидевшие вдову, проходили мимо, не замечая ее, и даже случайная встреча с ней на улице считалась дурной приметой. Вдове было легче, если она имела взрослых сыновей, под защиту и покровительство которых попадала. И все же, согласно традиции, только совершение сати могло изменить карму «мужеубийцы» в благоприятном направлении. В полигамных семьях положение вдовы было еще хуже. Поэтому сама вдова, если у нее не было маленьких детей, нередко предпочитала своему существованию всеми презираемой домашней рабыни мучительную смерть, дававшую ей надежду на соединение с мужем.

Различают два вида самосожжения женщин—сахамарана (смерть вместе), когда вдова сжигает себя одновременно с телом мужа, и анну-марана (смерть в одиночку), когда вдова погибает в огне уже после смерти и кремации супруга, во время которой она была «не чиста».

Перед обрядом вдова совершала омовение, надевала лучшие наряды, украшения, распускала волосы, и, приготовившись к смерти, медленно и отрешенно шла к месту кремации. Ее сопровождали родственники и знакомые, которые, взявшись за руки, образовывали живую цепь, ограждающую женщину. У погребального костра, устроенного наподобие ложа, на котором устанавливались носилки с покойным мужем, вдова снимала украшения и раздавала их близким. Те в свою очередь угощали ее сладостями и просили передать сообщения своим умершим родственникам. Затем несчастную, которая в последний момент часто теряла силы и повисала на руках сопровождающих, трижды обводили вокруг костра и после прочтения брахманом траурных мантр[48] и окропления водой из Ганга помогали подняться на погребальное сооружение.

Она садилась с левой стороны от мужа и клала его голову себе на колени. Один из родственников поджигал поленья, и сильное пламя охватывало последнее ложе вдовы, вокруг которого разбрызгивали благовония. Иногда женщина не выдерживала, и, обезумев от страшных страданий, пыталась выскочить из огня. Некоторые из них взывали из пламени о помощи, и случалось, что брахман оглушал дубинкой ту, которая пыталась покинуть костер. Поэтому, чтобы как-то притупить боль, вдовы перед самосожжением принимали особое притупляющее наркотическое питье. Впрочем, как выяснилось в ходе расследования последних случаев сати, именно одурманивание наркотиками позволяло привести к костру несчастную женщину. Достоверно установлено также, что, несмотря на утверждения о том, что вдовы якобы добровольно шли на самосожжение, их поступки были результатом сильного психологического воздействия со стороны родственников их бывших мужей.

Своей самоотверженностью сати, согласно индуизму, искупала грехи не только мужа, но и всех родственников, обеспечивая всем ее представителям «хорошее» следующее перерождение. Она становилась после своей героической смерти духом-защитником семьи, но сама семья при этом должна была выполнить ряд ее условий. По обычаю перед самосожжением сати произносила различные предостережения (предписания), а иногда и проклятия. Все сказанное воспринималось с чрезвычайной серьезностью и страхом, ибо считалось, что все предостережения и проклятия действуют в течение семи поколений и даже могут быть перенесены на другую семью после того, как одна из девушек из семьи сати выйдет замуж. Сати могли проклясть не только женщин, пообещав им бездетность, вдовство, болезни и прочие беды, но и представителей другой семьи, и ничто, как принято считать, не может помешать исполнению ее проклятий. Предписания сати, собственно, являлись требованием ответной жертвы от семьи, и иногда делались из простого человеческого желания восходящей на костер, чтобы ее помнили как можно дольше. Требования сати далеко не всегда носили «роковой» характер, они могли быть весьма прозаическими, касаясь быта семьи — не носить определенные украшения и одежду и так далее, но, как бы то ни было, история хранила случаи сбывшихся проклятий сати, и любыми ее предостережениями и предписаниями старались не пренебрегать.

В памяти раджпутов остались сбывшиеся проклятия принцессы Кришна Кумари из благородного клана Сисодия, невесты которого наиболее ценились раджпутами. Отец красавицы-принцессы меварский махараджа Аджит оказался в тяжелом положении. Во время борьбы с моголами его предки заключили союзнический договор с махараджами Джайпура и Джодхпура, где оговаривалось, что эти кланы и клан Сисодия вступают в браки только между собой. Во время правления Аджита (в начале XIX века) его стране приходилось нелегко: с севера наступали афганцы, с юга — маратхи[49], с востока — англичане, и облегчить участь страны мог только выгодный брачный союз.

Но на руку самой прелестной и престижной невесты Раджпутаны претендовали сразу двое — махараджа Джайпура и правитель Джодхпура. Ее отец Аджит, который, по свидетельству современников, был недалеким и слабым человеком, безвольным владыкой почти пять лет тянул с решением, а затем отдал приказ, ужаснувший все его окружение. Он повелел убить свою единственную дочь, чтобы она не досталась никому из претендентов. Тем самым Аджит рассчитывал спасти страну еще от одного могущественного врага. Мужчины клана Сисодия отказались выполнить этот страшный приказ, тогда их владыка приказал женщинам отравить принцессу, которая, предвидя последствия, добровольно выпила кубок с ядом и произнесла при этом проклятие бесплодия. И хотя Кришна Кумари не являлась сати в строгом смысле этого слова, но, принесенная в искупительную жертву клану, смогла повлиять на его судьбу. Махараджа Аджит вскоре после отравления дочери внезапно умер, а в правящем доме клана Сисодия в течение шести поколений не было прямых наследников — только усыновленные.

Сати — общеиндусская традиция, и все же чаще всего ими становились раджпутки, которым с детства внушалась мысль о гибели в костре. В 1743 году, когда умер владыка Мевара, Саваи Джай Сингх, на костер взошли три его жены и несколько наложниц, в 1833 году вместе с телом раджи Идара сожгли себя семь его жен, две наложницы, четыре служанки и слуга. Иногда сати совершала девушка, жених которой погиб в бою, а она хотела соединиться с ним на небесах. Совершался свадебный обряд, жениха представлял его меч, который носили вокруг свадебного огня рядом с невестой.

Исторические хроники раджпутов полны свидетельств о сати, а сами они почитают сати-мата (культ чистоты в женском обличье). На картинах сати изображались обычно в виде сидящей на костре нарядной красавицы, держащей на коленях тело мужа или в виде многорукого женского божества, восседающего на огненном троне, так обычно изображается богиня Сати — жена бога Шивы. Можно найти в Индии и множество каменных памятников в честь верных жен, последовавших за покойным супругом в огонь. Первый памятник, увековечивший сати, обнаружен в Эране, близ Сагара, в Мадхья-Прадеше. Эта краткая надпись, вырезанная на колонне около 510 года н. э., сообщает о трагической кончине героя и его жены:

«Сюда пришел Бханугупта, храбрейший из смертных, великий царь, смелостью равный Арджуне, и сюда последовал за ним Гопараджа, как друг следует за другом. Он сражался в великой и славной битве и отошел на небо среди вождей. Его жена, преданная и любящая, любимая им, прекрасная, последовала за ним в пламя костра».

Традиция смерти в погребальном огне сохранилась в Индии до сих пор, и именно на Раджастхан приходится до двух третей от общего числа случаев самосожжения женщин по всей стране. За отмену сати выступало основанное индийским реформатором и просветителем Рам Мохан Роем в 1828 году Общество Брахмы, но только в 1987 году, после всколыхнувшего всю Индию события, запрет на сати установило правительство. Тогда в одном раджастханском поселке на погребальный костер взошла 18-летняя раджпутка, которая заживо сгорела в огне в присутствии многотысячной толпы. В декабре того же года под давлением общественного мнения парламентом страны был принят специальный закон, запрещающий сати. Согласно ему в отношении лиц, подстрекающих женщин к совершению страшного обряда, а также его участников установлено суровое наказание. Виновные в пропаганде случаев и практики сати также должны привлекаться к уголовной ответственности и наказываться лишением свободы сроком до семи лет и крупными штрафами и лишаться права баллотироваться в представительные органы власти. И все же верность традициям берет верх над страхом перед карающими новыми законами, и вдовы продолжают подниматься на костер.

Сати, столь потрясающий воображение иностранцев обряд меркнет перед другим — массовым самосожжением «джаухаром», который совершался всеми женщинами клана еще до смерти мужей. На исполнение этого самого раджпутского, великого и страшного обычая жены и матери шли, когда положение крепости, находившейся в осаде, было безнадежно. Согласно представлениям раджпутов о чести, ни один член клана не должен оказаться в плену или в рабстве, и раджпутские женщины, которые опять же по понятиям чести не могли жить в униженном состоянии, без мужской поддержки и защиты, совершали джаухар вполне осознанно и ответственно, как свой непреложный долг. Перед этим старались переправить в родственный клан детей, если это было невозможно, они погибали вместе со своими матерями.

Коллективное самосожжение происходило без спешки, в специально отведенном для него помещении, каменном подземелье — целом подземном городе, имеющемся в каждой крупной крепости. Когда положение становилось безнадежным, женщины совершали очистительные обряды, надевали свои свадебные наряды и спускались в низкие обрядовые камеры подземелья. Последней входила главная жена главы клана. Вход за ней замуровывался и совершался джаухар. Увидев дым, ещё оставшиеся в живых мужчины клана, для которых поражение было страшнее смерти, надевали одежды священного шафранового цвета и выходили на последнюю в своей жизни священную битву «шака», чтобы достойно сразиться за честь семьи и погибнуть.

В раджпутской истории имеется множество случаев совершения этого обряда. Так город Чипор, священное для всех раджпутов и индусов место, вошел в историю как «крепость-вдова, трижды совершившая сати», где по приблизительным подсчетам совершили коллекливное самопожертвование во имя династии 56 тысяч человек. Только во время осады Читтора Акбаром в 1568 году во время осады в огне погибло девять рани, пять принцесс и еще 1700 раджпутских женщин и детей.

Для завоевателей-мусульман и колонизаторов-англичан шака и джаухар было бессмысленным самоубийством. В действительности жертвенные подвиги раджпутов — мужчин, погибших в последней битве, и женщин — в огне, имели значение не только для чести клана. Земля и крепость, за которую погибли, «навечно закреплялись» за ними, и выжившие дети могли вернуть утраченное достояние. Погибшие ценой своей смерти подтверждали связь клана с родной землей, вследствие чего новый владелец оказывался лишним. Если победитель все же шел против кодекса чести «раджпути» и захватывал землю, на стороне выросшего и отправившегося в поход за отцовым наследством нового поколения клана оказывалась моральная и материальная подлержка всех остальных раджпутов.

Героические традиции раджпутов не забыты, их хранят потомки индийских рыцарей, которые гордятся своей историей и подвигами предков. В обществе от них по традиции ждут справедливого управления и защиты, и современные потомки индийских рыцарей служат в армии (где они составляют до половины численного состава) и в полиции, а раджпутские матери воспитывают своих детей в истинно раджпутском духе — готовыми к трудностям и опасностям жизни и исполнению дхармы — воина.