Тюльпаны, соловьи и леопарды

Окруженные рощами внутренние сады «Дома радости» были великолепны, и обитательницы гарема проводили в них немало времени. Они ухаживали за цветами или просто гуляли, развлекаясь созерцанием изумительных растений и прудов с диковинными рыбками. От полуденного зноя укрывались в беседках и ротондах, где, наслаждаясь прохладой, лакомились фруктами и сладостями. Там же, в садах, девушки, средний возраст которых составлял семнадцать лет, предавались своим невинным забавам. Игры, в соответствии с их почти детским возрастом, были просты и незамысловаты. Одна из самых распространенных называлась «Красавица или уродина?» Участницы игры изображали красавиц и уродин, а водящая девушка с завязанными глазами должна была угадывать, на кого ей указали. Отгадав правильно, она снимала повязку, передавала ее новой водящей, и игра начиналась сначала.

Не оставлял своим вниманием внутренние сады и султан. В 1776 году Жан-Клод Фляша писал: «Когда все готово, султан дает команду халвет (очистить землю). Все ворота, ведущие в сады, закрываются, царская охрана выставляет снаружи часовых, а евнухи выходят из гарема и следуют за султаном в сад. Со всех сторон в сад стекаются группы женщин, и, словно рой пчел, вылетевший из улья в поисках меда, они рассыпаются по саду, склоняясь над каждым цветком». Их повелитель тем временем располагался в затененной беседке, и, вдыхая сладкий аромат цветов, любовался своими резвящимися красавицами.

Цветы были представлены в изобилии и разнообразии, не снившимся европейцам. Имелись и сады, состоявшие из единственного вида растений. Одна английская путешественница, посетившая Стамбул в начале XVII столетия, писала о том, что на территории гарема был изумительной красоты сад, в котором цвели одни гиацинты. К этому цветку питали особое пристрастие поэты, использующие его закручивающиеся лепестки в качестве эпитета к женским кудрям («Ее… гиацинтоподобные волосы приятней, чем скифский мускус». Фирдоуси). И, возможно, именно локоны хасеки султана навели его на мысль разбить необычный сад, изысканность которого очаровывала каждого посетителя, а сильный аромат одурманивал, как опиум. Поставка цветов была вменена в обязанность провинциям, из Мараги для султанских и визирских дворцов поступало в Стамбул пятьдесят тысяч голубых гиацинтов, полмиллиона красных, розовых, желтых и белых гиацинтов привозили из Аэаха. И, тем не менее, на содержание этого гиацинтового сада тратились огромные суммы. Кроме обыкновенного гиацинта в садах гарема разводили и его близкого родственника — гроздеобразный гиацинт, носящий турецкое название «муши-руми», что означало на восточном языке цветов: «Ты получишь все, что я только могу тебе дать».

Язык цветов — «селам» — использовался как шифр и служил для секретного любовного послания окруженным строжайшей охраной восточным затворницам и их любовникам. Европейцам об этом оригинальном способе «переписки» поведал шведский король Карл XII (1682–1718), узнавший о языке цветов во время своего вынужденного пребывания в Турции, но популярность «селам» приобрел с помощью леди Мэри Уортли Монтэгю (1689–1762), жены британского посланника при османском дворе. Освоив способ тайной гаремной корреспонденции, леди сделала его известным в Англии, где он мгновенно вошел в моду и стал активно использоваться в амурных делах.

При помощи правильно составленного букета можно было выразить не только чувства, но также их тончайшие опенки. Имело значение, как подносились цветы: соцветиями вверх или вниз, были ли убраны шипы или листья, находились ли цветы в правой или левой руке. Имел смысл даже наклон руки: вправо означало «да», влево — «нет». И, разумеется, о многом говорил цвет и сорт растений. Белая гвоздика сообщала о доверии и являлась свидетельством тихой грусти, печали, тоски. Желтая выражала ненависть и презрение, китайская — неприязнь, горная — призывала к действию. Георгин служил выражением признательности и благодарности, гортензия — равнодушия и непреклонности, а жасмин означал нежное признание в любви и трепетное преклонение.

Изобретательные восточные дамы, не остановились на языке цветов, и (воистину нет препятствий для любви!) стали использовать в качестве посланий, которые не мог перехватить даже самый бдительный евнух… носовые платки. Этот прозаический предмет туалета носил название мен-дил и был многофункционален, используясь как в качестве упаковки для сладостей и подарков, так и шифрованных сигналов. Цвет платка означал многое: прохладный голубой — обещание встречи, зеленый — намерение, алый — любовь навек, красный — пылкую любовь, пурпурный — страдание от нее, оранжевый — просто сердечное страдание, и, наконец мрачный черный — безнадежность, разлуку. Если же платок рвался или еще хуже — сжигался, это могло означать только пассивный призыв к помощи: «Я угасаю от тоски, увядаю, умираю».

До «тюльпанной эпидемии» любимцем гаремных садов в Турции была роза, любовь к которой пришла из Персии, получившей у поэтов название «Гюлистан» — сад роз. Этому цветку приписывали в Исламе очистительную силу, и в сералях его розовым лепесткам нашли особое применение: ими осыпали новороаденных, а розовая вода использовалась в качестве средства, очищающего от скверны.

Но в XVIII столетии в правление Ахмета III (1703–1730) Стамбул охватила тюльпаномания, поразившая всю страну настолько, что этот период получил в истории название «эпохи тюльпанов». Тюльпаны заполнили сады, в которых стали проводиться праздники тюльпанов. Уже упомянутый Жан-Клод Фля-ша дал описание этих великолепных торжеств: «Это происходит в апреле. В садах Нового дворца возводятся деревянные галереи. По обеим сторонам амфитеатром ставятся вазы с тюльпанами. Всюду зажигаются светильники, а на самых верхних ступенях среди цветов подвешены клетки с канарейками со стеклянными шарами, наполненными подкрашенной водой. На всем этом игра отраженного света, как при солнце, так и в темноте. Вокруг деревянные сооружения в виде могучих деревьев, башен и пирамид, они также украшены и составляют пиршество для глаз. Искусство создает иллюзию, а гармония оживляет это чудное место и позволяет человеку прикоснуться к миру своих грез. В центре стоит беседка султана, где будут выставлены подарки от придворных вельмож. Его Величество здесь выслушает объяснения этим подаркам. Тут предоставляется случай увидеть желание услужить. Амбиции и соперничество понуждают подарить что-то особенное. То, чему не достает оригинальности, восполняется величием и богатством. Мне не раз приходилось беседовать с главным евнухом, и он мне рассказывал, на какие идут ухищрения женщины в подготовке к таким празднествам. Чтобы обратить на себя внимание или добиться желанной цели… Каждая старается выделиться. Они само очарование… Где еще увидишь, до каких пределов изобретательности могут дойти женщины ради тщеславной цели соблазнить мужчину! Грациозный танец, сладкий голос, прочувствованная музыка, нарядное платье, легкая беседа, восторг, женственность, любовь — все идет без меры и числа искусства в похотливом кокетстве».

Автор записок был излишне суров к женщинам, чья жизнь не зависимо от их воли была посвящена услаждению своего повелителя, а счастье целиком зависело от его благосклонности. Но справедливости ради следует заметить, что в эпоху тюльпанов были допущены вольности, немыслимые ранее: женщинам было дозволено участвовать в празднествах вместе с мужчинами. И это имело неожиданные последствия. Одежда, в которой появились прелестные турчанки, была словно создана для того, чтобы возбуждать желание: прозрачные шелка красиво и весьма откровенно облегали пышные, нежные тела. Двигались турецкие дамы в привычном соблазнительном ритме, но то, что было допустимо в закрытом помещении гарема, вызвало настоящий пожар в иных условиях. Возбужденные непривычным свободным общением мужчины и женщины начали так отчаянно и откровенно флиртовать друг с другом, а накал страстей достиг такой высокой точки, что Ахмед III нашел самый простой, как ему казалось, выход: впредь женщины должны были одеваться менее вызывающе.

О праздниках тюльпанов писали, что это была настоящая феерия, переносившая участников в сказочную страну «Тысячи и одной ночи», а изощренность фантазии устроителей во многом превосходила фантазию данного творения. Тут были и дорожки, устланные бесценными коврами, и фонтаны из духов, запах которых, тем не менее, не мог заглушить ошеломляющий аромат цветов. Тысячи огней от разноцветных фонариков-тюльпанов бриллиантово сверкали в темноте, освещая главные драгоценности султана — его жен, которые двигались в такт чарующей музыке, стараясь изяществом этих движений (как подчеркивали уже в который раз свидетели праздника!) «заставить себя полюбить».

Султан Ахмет III был одним из самых больших охотников до развлечений, и его страсть к ним оказала благотворное влияние на культуру. Стамбул расцвел, началось строительство летних дворцов, которые проектировали европейские архитекторы, полюбившиеся повелителю празднества послужили развитию архитектуры и миниатюрной живописи, а сады Сераля украсились тысячами новых цветов.

Иногда в садах среди роскошных растений, под щебет птиц проходил выбор новой икбал. Так султан Селим II (1566–1574), решив развлечься, пошел после заката в сад, куда слуги несли еду и напитки. За султаном неотступно следовали две последние фаворитки. Остальные красавицы, стараясь не отставать, спешили за ними, надеясь, наконец, привлечь внимание повелителя. Они танцевали и пели, а султан, окидывая всех пресыщенным оком, решал, кого осчастливить сегодняшней ночью. Но окончательный выбор определяла игра, которая особенно нравилась Селиму. Истосковавшиеся по мужской ласке девушки бросались к его ногам, другие пытались удержать соперниц, и начиналась легкая борьба, во время которой султан «освобождал» понравившуюся ему девушку и уводил на свое ложе.

Сады оглашались воркованием голубей и сладостными трелями соловьев, им вторили пленники из дворца, полного всяческой экзотической живности. Султаны дарили своим женщинам обезьянок, ручных гепардов, газелей, аистов, попугаев, канареек.

В Серале имелся зверинец, который обожали посещать дети султана, и особой популярностью пользовался «Дом слонов», где помимо животных, давших ему название, томились грозные обитатели пустынь и джунглей: львы, леопарды и тигры.

Попугаи исполняли роль невольных шпионов, выбалтывая все, что слышали, и этой способностью они завоевали популярность у некоторых владык Сераля. Абдул-Хамид II (1876–1909), страдающий маниакальным страхом перед заговорами и убийцами, повелел развесить в своем «Звездном дворце» множество клеток с попугаями, которые должны были предупредить его о злоумышленниках. Но, безусловно, любимцем гарема был соловей, и фраза «ему пели соловьи» — не метафора:

Самые искусные из птиц вошли в хроники, в которых записывались имена, даты рождения, где и когда начато обучение, чем кормили и как перенесли птицы линьку. О соловьях слагали стихи и легенды, в которых воспевалась любовь этой птицы к другой любимице гарема — розе, острые шипы которой поранили ему грудь, а теплая кровь окрасила лепестки, ставшие от этого розовыми.

По другой легенде, все розы были девственно белыми и целомудренными, не знающими земной любви. Но соловей нежными словами заставил покраснеть маленькое сердце одной розы, которая стала после этого розовой, а другая, менее стойкая, раскрыла свои лепестки, позволив соловью похитить ее невинность, утром, покрасневшая от жгучего стыда роза стала красной навсегда, и от нее пошли все красные розы.

Особенно внимательно слушали легенды о заключенных в клетках певцах несчастные принцы, и птицы, запертые в своей золотой кафесе.

Игры у воды

Бассейн был излюбленным местом женщин гарема, даря прохладу и развлечения. В одном из них они плескались в жаркую погоду, по другому, большому мраморному бассейну, катались на маленьких гребных лодках. Султаны тоже любили позабавиться у воды, где они, бросая в бассейн жемчуг и драгоценные камни, наблюдали, как женщины ныряют за ними.

Султан Мурад III, справедливо завоевавший репутацию самого любвеобильного из повелителей османов, выбрал бассейн для своих эротических игр. Начинал он в полдень с Хюнкар Софаси (диванной), где полуобнаженные рабыни развлекали его песнями и танцами. Затем, выбрав одну из них, султан спускался в бассейн, находившийся в подвале, чья водная гладь возбуждающе действовала на него, и предавался любви. Иногда в том же подвале он из-за решетки подглядывал за своими резвящимися в воде красавицами, а иногда приказывал ставить кресло и придумывал для них игры. Самой любимой игрой этого похотливого султана было приказать кизлярагасы положить на воду деревянную доску, на которую должны были забираться девушки, «купальный костюм» которых состоял из небольшого кусочка кисеи, обернутой вокруг пышных бедер. Купальщицы взбирались на доску, султан окатывал их холодной водой, и они с визгом бросались в воду, теряя свои набедренные повязки. Возможно, бассейн являлся для Мурада III источником поддержки и стимулирования мужской силы, ибо его сексуальные подвиги не превзошел потом ни один из султанов. Количество детей Мурада III не смогли подсчитать даже историки, но известно, что их число было не менее ста тридцати.

В бассейне иногда разыгрывались жестокие драмы. Однажды во время правления султана Ибрагима 1 (1640–1648) с его кизлярагасы случился жестокий конфуз. Красавица-невольница, которую он приобрел для себя, оказалась не только не девственницей, как клятвенно заверял продавец, но и беременной. Произведя в срок крепкого мальчишку, она была приставлена кормилицей к шахзаде Мехмеду, первенцу Турхан, первой кадин. Сын невольницы, выглядевший богатырем рядом со слабым сыном султана, так понравился последнему, что тот стал пренебрегать бедным Мехмедом и уделять все внимание сыну рабыни. Турхан была кротка, но однажды не выдержала и робко попеняла мужу. Ибрагим рассвирепел и, вырвав малыша из рук остолбеневшей матери, швырнул его в воду. Мехмеда удалось спасти, но шрам на лбу, сохранившийся у него до конца жизни, напоминал о безумном поступке отца. Возможно, это явилось первым проявлением сумасшествия султана Ибрагима, последующие были страшнее и заканчивались трагичнее.

Иностранцы прозвали этого владыку «полоумным скорняком» из-за его увлечения мехами, которые он приказывал раскладывать повсюду. В женщинах же этот хилый султан больше всего ценил полноту. По всей империи велся поиск самых немыслимых толстух, и одна из них завоевала своими сочными телесами его сердце настолько, что он приказал сделать ее губернатором Дамаска. Развлечения Ибрагима, пьянство и разврат, были грубы и безобразны. Гарем при нем замер в страхе, и будущее показало, насколько он оказался оправдан.

Хамам

В Стамбуле было множество бань. Когда-то они были переделаны из византийских, которые в свою очередь вели свое начало от римских терм (греч. горячие бани). Общительные римляне сделали термы местом приятного времяпрепровождения, у османов эта традиция сохранилась, но популярность бань оказалась намного выше, чем в Древнем Риме. Одной из причин этого была присущая мусульманской цивилизации чистоплотность. Ибо, согласно, Корану конечные части тела должны омываться и очищаться перед пятью молитвами, обязательным было и омовение после полового сношения. Но помимо религиозных установлений посещение бани, или по-турецки хамама, было развлечением, а для женщин самым ярким событием в повседневной жизни.

В серале существовало около тридцати бань, наиболее роскошными из которых были, разумеется, бани султана и валиде. Помещения эти отличались необыкновенной красотой, а убранство изысканностью и богатством (яркая фаянсовая плитка, раковины из мрамора, краны из бронзы, тазы из серебра и золота). Непременной и необходимой принадлежностью турецкой бани были и банные башмаки — папены, украшенные перламутром и драгоценными камнями. В этих высоких подставках для ног передвигались по горячему, скользкому мраморному полу.

Любили хамам и султаны, превращающие мытье в эротическую забаву. Однажды Селим II вознамерился устроить себе там небольшой праздник. Он пренебрег своими «старыми» наложницами и отдал приказ явиться в баню только тем, кого еще не удостоил своего царственного внимания, — самым юным и свежим одалискам. Но праздник закончился трагически. Селим II, справедливо получивший прозвище «Селим-пьяница», пришел в баню уже навеселе, и игры с обнаженными девушками оказались ему не под силу. После того как они вымыли его и сделали массаж, расслабленный султан попытался ухватить одну из них, и когда его руки коснулись атласного тела — сердце не выдержало. Он поскользнулся на мраморном полу, упал и более не поднялся.

Турки, даже имеющие домашнюю баню, предпочитали дважды в неделю посещать общественную. Женщин гарема туда сопровождала целая процессия из невольниц, несущих на голове большие кипы полотенец, купальных халатов и корзины, полные сладостей и фруктов, которыми лакомились затворницы гарема (а они любили поесть, а иногда чересчур, что наглядно демонстрировала чрезмерная пышность форм). Они шумной толпой заходили в раздевальню — большой круглый зал с фонтаном, бьющим из мраморного пола, раздевались, заворачивались в яркие простыни — пештемалы и разбредались, чтобы не торопясь, в полной мере вкусить наслаждение, ибо для женщин поход в хамам сулил много. Там можно было продемонстрировать новые наряды, узнать последние сплетни и с восторгом посплетничать самой, принять активное участие в сватовстве (а для незамужних — познакомиться с будущей свекровью). У англичан были клубы, а у турчанок-хамамы, и обитательницы гарема с величайшим удовольствием посещали их. Они заменяли им многие удовольствия общественной жизни, открытые для жительниц Европы и непривычные для них. Постигнуть удовольствие от посещения бань можно было, только пожив на Востоке.

«Я почти задохнулась в тяжелом, густом насыщенном пару… заполнившем помещение, — писала Джулия Пардо в 1830 году в «Красавицах Босфора», — приглушенный смех и разговоры женщин звучат со всех сторон… Почти три сотни полуодетых женщин, тонкое белье которых настолько пропитано влагой, что плотно облегает фигуры… Туда-сюда снуют по пояс обнаженные невольницы; сложив на груди руки, они разносят на голове стопки вышитых полотенец и простынок… Кучки оживленно болтающих девушек, которые жуют цукаты и освежаются шербетом и лимонадом… Стайки ребятишек, кажется, совершенно бесчувственных к жару, в котором трудно дышать… Все вместе образует картину, похожую на дикую фантасмагорию; кажется, все это происходит не на самом деле, что это — плод больного воображения». Картина становилась действительно страшной для неподготовленных к проявлению пылкого южного темперамента англичанок, когда в хамаме разгорались ссоры. Тогда можно было ненароком получить увечье от пролетающего тяжелого таза или не менее тяжелых папенов, которые начинали бросать друг в друга прелестные купальщицы. Но банщицы были начеку и мгновенно растаскивали драчуний, а тех, кто не желал успокоиться, выставляли на воздух — охладиться.

Женщины гарема, чья белоснежная атласная кожа и густые волосы вошли в поговорка, проводили в хамаме очень много времени, ухаживая за своими совершенными телами. Быть привлекательной, дабы придать блеск яркому свету радостей султана, являлось жизненно важным, от этого зависело счастье и благополучие женщин, в этом проявлялась их индивидуальность, вкус и изобретательность. В подобной работе над собой достигались поистине фантастические результаты, и одалиски уподоблялись нежным цветам, с которыми их сравнивали поэты. Но они же писали и о недолговечности красоты:

И турчанки предпринимали самые разнообразные средства против этого преждевременного увядания. В баню несли различные косметические средства, духи и ароматные смеси. Кожу отбеливали миндальным молоком и мазью из жасмина. Использовали в косметических целях и горький сок баклажанов. В тело втирали гвоздику и имбирь, этим растениям приписывались средства обольщения. С подобными же целями использовали амбру, мирру и сандал, которыми ароматизировали одежду. Волосы, теряющие свой природный цвет, турецкие красавицы красили в банях хной, ее же употребляли для окраски рук, запястий, ног (по форме туфель) и ногтей. Перед свадьбой на тело наносился орнамент из хны.

Тело должно было обладать гладкостью мрамора, и в банях сводили с него все волосы, наличие которых, особенно на тайных местах, считалось немыслимым. Волосы удаляли пастой, называемой «русма», содержащей мышьяк. Ее применение требовало особой осторожности: если пасту оставляли дольше, чем следовало, она начинала до мяса проедать кожу.

Но красота, как известно, требует жертв, и другие процедуры, направленные на ее достижение и сохранение, также требовали выносливости. Одна англичанка, путешествующая в конце XIX столетия по Турции, решила сходить в баню. Любознательность стоила ей довольно дорого, о посещении хамама она писала потом как о страшном испытании, где сравнивала себя с раком, которого бросили в кипяток, а затем хорошенько прокипятили и натерли.

Отдых после долгих процедур был сладостным. Для него предназначалось специальное помещение — тепидариум, в котором все располагало к истинно восточной неге. Ноги ласкали роскошные персидские ковры, звуки приглушались тяжелыми драпировками на стенах, а тела утопали в подушках, положенных на низкие софы. Прислужницы старательно прикрывали распаренные тела покрывалами из атласа или гагачьего пуха, умащали благовониями волосы и, не отжав, повязывали платками. Одни купальщицы, разнежившись, погружались в дремоту, другие пили кофе и лакомились сладостями, которые подносили снующие из конца в конец продавщицы, или выкуривали чубук. Леди Монтэгю так описала свое посещение хамама в 1717 году: «Ближние софы были покрыты богатыми коврами с подушками, на которых сидели дамы, за ними — другие с их служанками, причем без всякого различия в одеяниях; все были в костюме Евы, проще говоря, совершенно голыми, ничего не скрывая из своей красоты и недостатков. И ни одной распутной улыбки или нескромного жеста. Они двигались с грацией, с которой Мильтон[13] наделил нашу прародительницу. Многие сложены, словно богини кисти Тициана, их кожа ослепительно бела, что лишь подчеркивают чудные волосы, заплетенные в косы, свисающие на плечи и украшенные жемчугом и лентами, это просто настоящие грации… Ни с чем не сравнить вид этого множества прелестных женщин в самых разных и естественных позах, разговаривающих, чем-то занятых, пьющих кофе и шербет, отдыхающих на подушках, тогда как их невольницы (в основном это девушки шестнадцати — семнадцати лет) заплетают им волосы в изящные косички. Короче говоря, это выглядит как дамская кофейня, где делятся городскими новостями, затевают скандалы и прочее».

Целомудренный взор леди Монтэгю не заметил ничего, кроме того, что она пожелала, но в хамамах, помимо их главной цели — приготовить жен для услады мужей, завязывались романы совсем иного свойства. Некоторые дамы влюблялись в искусных массажисток или, плененные созерцанием прекрасного обнаженного женского тела, в своих подруг. Бани охотно использовали сводни, чтобы как следует рассмотреть ту, которую будут рекомендовать, там же устраивались смотрины невольниц и будущих невест и там же устраивались поистине теплые любовные гнездышки, где истосковавшиеся по ласке женщины предавались эротическим забавам. Отношения складывались самые нежные, и выражалось это очень трогательно, влюбленные носили платья одних цветов, употребляли одни и те же духи и косметику.

Страсть не всегда была взаимной, но не терпела преград для удовлетворения. Сохранилась скандальная история о некоей богатой жительнице Стамбула, которая, влюбившись в девушку, переоделась мужчиной и явилась к ее отцу с предложением богатого калыма. Состоялась свадьба, но во время первой брачной ночи «муж» не сумел пленить «жену», та подняла крик, сбежала, и дело, получившее широкую огласку, было передано стамбульскому кади (судье). Кара была жестокой и традиционной для средневековой Турции, влюбленную даму зашили в кожаный мешок и бросили в море.

Любовь между женщинами в гаремах наказывалась. Даже если эта привязанность оставалась платонической, но из опасения, что она перерастет в бурную страсть, подозрительные пары разлучали.

Некоторые из женщин от безвыходности пытались заниматься любовью с евнухами, и султаны, в частности маниакально подозрительный Абдул-Хамид II, «во избежание измены» запретил впускать в свой гарем даже кастрированных животных.

Справедливости ради надо отметить, что любовь между мужчинами также имела место, и именно в банях могла быть утолена эта запретная страсть. Посетителям, имеющим определенные склонности, предоставлялось сделать выбор между нежными юношами 15–17 лет, которые их обслуживали, или мощными парнями-массажистами. В эротическом сочинении «Деллакнаме-и-Дилькюша» («Облегчающий сердце массаж»), написанном главой банщиков Дервишем Исмаилом Эфенди, приводятся расценки за предоставляемые услуги и описания достоинств некоторых юношей: «Первым идет Бали, который обладает полнотой совершенств красоты, хороших манер, учтивости. Он — розовый бутон, распускающийся для любви, и беспомощный соловей на вашей груди. Его волосы — гиацинт, его ямочка подобна розе, его взор — это взор палача, его стать подобна дереву самшита, его зад — словно хрустальная чаша, его пупок — как вспышка. Вот как можно его описать».

Была у бань и еще одна тайная функция: иногда они служили поводом для того, чтобы ускользнуть на любовное свидание. Изобретательность, достигаемая при этом, была прямо пропорциональна мерам, предпринимаемым ревнивыми мужьями. И поистине неоценимые преимущества давала однообразная одежда, которая надевалась при выходе из дома. Даже муж не мог отличить свою жену от других женщин, и, если у него возникали подозрения, возможности подтвердить их не было, ибо по мусульманским обычаями женщину нельзя останавливать. Та же, кто желала ускользнуть от наблюдения, легко делала это, и посещение бани было идеальным предлогом для любовного свидания.

«Свободно рожденная женщина всегда имеет возможность выйти из дома в гости. Все, что может муж предпринять в порядке предосторожности, это послать ей в сопровождение раба, но это мало что дает, поскольку она может либо подкупить невольника, либо без труда ускользнуть от него — потихоньку выйдя из дома друзей или бани, где раб наблюдает за ней только извне. По сути дела, закрытое лицо и однообразная внешность дают женщинам куда больше свободы для интрижек, нежели имеют европейки. Забавные истории, какие можно услышать в кафе, часто касаются любовных похождений, в которых, чтобы проникнуть в чужой гарем, мужчины переодеваются женщинами».

Это было написано Жераром де Нервалем в XIX веке, но те же тенденции в обмане мужей существовали и столетия назад, что только доказывает их ординарность. И, в частности, в дневнике барона В. Вратислава, сопровождавшего в 1591 году австрийское посольство в Стамбул, засвидетельствован случай подобного обмана: «Мустафа однажды встретил даму и пригласил ее в посольство. Я приготовил изысканные десерты и купил лучшего вина по этому случаю. Мы дружили с Мустафой, потому что он был по рождению богемец. Со мною он был всегда любезен. Возлюбленная Мустафы имела крайне ревнивого мужа много старше себя, который никогда не верил жене и сопровождал ее, куда бы она ни пошла. Но кто способен остановить женщину, которая решила обмануть своего супруга? Конечно никто. Она воспользовалась трюком с баней и ухитрилась прийти на свидание. Сказав мужу, что пришло время для хамама, она отправилась в баню Чемберлиташ, ведя за собой двух рабынь, несших узлы на голове. Хамам находился очень близко от посольства, и пока она шла, успела подать знак Мустафе, что придет по приглашению вовремя. В этот час Чемберлиташ находился исключительно в распоряжении дам, и ни один мужчина не смел зайти туда, если он только не хотел совершить самоубийство. Муж-ревнивец увидел свою жену, входящей в хамам и расположился поджидать ее в своем углу. Между тем его пылкая супруга поменяла свой зеленый наряд на другой, красный, который был в ее узле. Оставив своих рабынь в хамаме, она устремилась прочь, и вскоре оказалась в комнате Мустафы. Радостно ее поприветствовав, Мустафа, который был очень щедр в своем гостеприимстве, развлек гостью замечательно. После вечеринки она вернулась назад в хамам, смыла следы грехов, переоделась и возвратилась домой с ничего не подозревающим мужем…»

Пылкие возлюбленные рисковали. Незаконная любовь в Турции каралась жестоко. Прелюбодеев, схваченных ночной стражей, бросали в зиндан, а поутру неверную жену сажали на осла, к голове которого привязывали оленьи рога. Впереди шел глашатай, дующий в рог и оповещающий весь люд о преступлении. Любовник, ведущий осла за повод, и несчастная, сидящая на нем, подвергались всеобщему осмеянию, их закидывали камнями, гнилыми апельсинами и грязью, но этим власти не ограничивались, мужчина получал еще сотню ударов по пяткам, а женщина оплачивала осла.

Законы и предписания против прелюбодеяний, введенные султаном Селимом I Явузом (1512–1520), предусматривали денежные штрафы. Женатый прелюбодей, схваченный при совершении самого акта, должен был заплатить 400 серебряных монет. Человеку из среднего класса штраф сокращался до 300 серебряных монет, бедняку было достаточно заплатить 200 серебряных монет, нищему только 100 монет. За женщину, совершившую прелюбодеяние, штраф должен был заплатить муж.

Прогулки

В 1808 году на престол вступил султан Махмуд II, сын француженки Эмеде Ривери — легенды дома османов. В империи началась эпоха освобождения женщин, которая отразилась и на жизни затворниц гарема. Благодаря милости этого прогрессивного султана они получили возможность совершать прогулки по пригородам Стамбула, привлекая внимание своими яркими накидками из шелка. Эстафету подхватила местная аристократия, мода на пикники распространилась по столице и, по словам путешественников, те, кто хотел полюбоваться на красавиц-турчанок, мог увидеть их на живописных берегах Босфора, на берегу Малой речки и на сочных лугах. Вид этих весело щебечущих женщин в ярких шелковых одеждах очаровывал взор и «являлся одним из самых приятных зрелищ».

Выезд из гарема был подчинен самому строгому этикету. Секретарь объявлял женщинам, куда они едут, затем после сборов их рассаживали по закрытым экипажам в строго определенном порядке: самые важные дамы возглавляли и замыкали колонну, «новенькие» сидели посередине. Одежда для прогулок также была регламентирована, все дамы должны были быть одеты в платья одного цвета. Огромный эскорт конных евнухов сопровождал процессию на место пикника. Там женщины выходили из экипажей, наслаждались свежим морским воздухом, ели приготавливаемые тут же на кострах шашлыки и смотрели представления кукольников и акробатов, от которых их отделяла обязательная занавеска. Иногда совершались более длительные экскурсии, где на время полуденного намаза процессия останавливалась в султанских виллах, но самым любимым развлечением были ночные прогулки по Босфору в роскошно украшенных, покрытых позолотой ладьях. Ночью в лунном свете по волнам скользили сотни прогулочных лодок, в которых сидели женщины. Оли пели, любовались звездами и так проводили время до рассвета. Эти прогулки и выезды потом долго служили темой для разговоров в гареме. Также, впрочем, как и походы за покупками в город. Торговцы с нетерпением ожидали повозку, в которой сидели столь перспективные клиентки и, как правило, не обманывались в своих ожиданиях. Покупали обувь, шали и ткани, которые сразу же направлялись к придворным портным. Иногда торговки допускались в гарем. Там их ждали с не меньшим нетерпением, так как вместе с товаром можно было не только выслушать самые свежие сплетни, но и заполучить посредниц в интригах и тайных заговорах. Гарем с течением времени не менял своей сущности.

Что и как ели и пили в гареме

Еда являлась далеко не последним удовольствием в жизни гарема, о чем свидетельствует количество кухонь и поваров, обслуживающих его обитателей. Работающих на кухне было так много, что для них выстроили отдельную мечеть, а из самих кухонь остатками с султанского стола бесплатно ежедневно кормилось множество бедняков. Сто пятьдесят поваров денно и нощно трудились в двадцати кухнях, оборудование которых «являло зрелище великое, ако велики размеры кастрюль и котлов, кои все изготовлены из чистой меди и содержатся в чистоте и аккуратности примерной. Разносятся яства также в медной посуде, луженой оловом, оная тоже в чистоте безупречной блюдется» (Опавио Бон. Рассказ о путешествиях. 1604).

Имелись особые помещения для приготовления отдельных блюд и напитков: кондитерская, щербетная, салатная и другие. Существовал и Коридор яств, где на массивные каменные полки, занимающие целую стену, ставились бронзовые блюда с едой, которые прислужницы относили в покои. Еда расставлялась на маленьких столиках, и брали ее перстами, вернее кончиками пальцев, так как считалось, что именно ими сначала воспринимается вкус пищи. Столовые приборы стали использовать только после появления в гареме изящной Эме де Ривери, а вошли они в обиход при ее сыне Махмуде II. Но это не означало, что до появления вилок и ложек процесс приема пищи выглядел неряшливым и грубым. Ели одалиски руками очень изящно, виртуозно действуя тремя пальцами правой руки. Этому искусству их специально и долго обучали, и результаты оправдывали затраченные усилия — наблюдать за отточенными движениями женщин доставляло истинное удовольствие.

Сервировка была роскошной: на столе сверкали серебро и драгоценные камни, которыми украшалась посуда. Каждая трапеза начиналась со слов: «Пусть это будет для вас сахаром», на что следовал вежливый ответ: «Благодарю вас. Желаю вам того же». После завершения трапезы руки омывали в чаше и вытирали богато расшитыми серебром и золотом полотенцами.

Завтрак был довольно скромен. В него входили топленые сливки, мед, варенье, маслины, брынза, сыр и русский чай, завариваемый очень крепко в самоварах, изобретение которых турки приписывают себе. Кофе по утрам не пили. Обед и ужин были чрезвычайно изобильны. В них входили баранина, телятина, плов, различные пирожки, овощи и обильнейший десерт.

Три моря, омывающие Турцию, щедро поставляли на султанскую кухню свежайшую рыбу, без которой не представляли себе жизни уроженки приморских стран. Из овощей готовились всевозможные блюда, но баклажаны, безусловно, являлись самой популярной составляющей стола, из них готовилось до сорока блюд, рецептами которых повара султана ни с кем не делились. Императрице Евгении, жене Наполеона III, посетившей в 1869 году Стамбул по пути на открытие Суэцкого канала, очень понравилась баклажанная икра, но ее повар, посланный за обменом опыта в кухню Великого Сераля, вернулся ни с чем. И все же сочную прелесть турецкой кухни вскоре сумели оценить в Европе. Инженеры, вернувшиеся с постройки Суэцкого канала (Египет тогда входил в турецкий кулинарный ареал), научились готовить настоящий плов, а Александр Дюма привез во Францию с турецкой границы шашлык и открыл в Париже первую шашлычную.

Ужином в гареме не ограничивались и вечером после него подавались фрукты и пирожные. В монотонной жизни гарема еда была не просто приемом пищи, но и развлечением, и слуги, доставляющие красавицам-гурманкам сладости, сновали по коридорам целый день туда и обратно, не останавливаясь.

Фаворитом стола был шербет, являющийся сложной смесью фруктовых соков, в которую добавлялись розовый экстракт, капский жасмин, анютины глазки, липовый цвет, ромашка. Для аромата использовали мускат, амбру, алоэ, гвоздику, корицу, лепестки розы и зерна кофе. Этот напиток вошел в Турции в моду не сразу, в течение многих лет. Сирийские купцы привезли в Стамбул в XVI столетии зернышки, из которого готовился напиток, «имевший цвет и горячий дух тела черных невольниц». Было открыто кахве-хане, куда устремились падкие на новинки стамбульцы, но экзотический вкус кофе показался чем-то подозрительным муллам, и они обратились к муфтию с просьбой запретить его. Затем запрет был снят, с середины XVII столетия кофе приобрел необычайную популярность, и умением при готовить настоящий кофе оценивались способности и достоинства женщины как хозяйки. И именно Турции обязаны европейцы появлением кафе на открытом воздухе. Первой восприняла эту традицию Вена, а затем ее довел до совершенства Париж.

Излишняя пышность форм, которыми отличались некоторые гаремные затворницы, объяснялась не столько восточными представлениями о красоте, сколько пристрастием к обильной жирной пище и сладостям. Их в гареме обожали, многие женщины-сладкоежки сами умели готовить изысканные кондитерские изделия, которыми обменивались с подругами. Сладостями из султанской кухни нередко наделяли отличившихся придворных, а в пятнадцатую ночь Рамазана тысячам людей раздавали пахлаву. Готовили здесь также сласти с лекарственными свойствами и варили ароматное мыло. К столу в Серале относились чрезвычайно серьезно и продуманно. Для султанских кухонь пригоняли овец самых ценных пород: кивирджик, карамай и курджак. За чистейшим снегом для приготовления шербета отправлялись обозы на гору Олимп, йогурты поставлялись лучшими молочниками, а сыр и брынза к «скромному завтраку» были только лучших, специальных сортов. Их готовили в серебряной посуде и доставляли только в султанский дворец.