На третий день путешествия путники остановились на обед у реки Иавок[145], у костра, где расположились около сотни людей и их животных. Едва они сошли на землю, как к ним подошел мужчина с кувшином и чашей, предложивший им утолить жажду. Когда они с благодарностью приняли его услуги, он сказал, глядя на их верблюда:

– Я возвращаюсь с Иордана, где сейчас собралось много народу из самых дальних уголков страны, как и вы, друзья мои. Но ни у кого из них нет ничего подобного вашему верблюду. Весьма благородное животное. Могу я поинтересоваться его происхождением?

Балтазар ответил и сразу же прилег отдохнуть; но Бен-Гур, более любопытный, разговорился с этим человеком.

– И в каком месте на реке собрались эти люди? – спросил он.

– В Вифаваре.

– Знаю его, там есть довольно малолюдный брод через реку, – заметил Бен-Гур. – Не могу понять, что их туда привело.

– Понятно, – кивнул головой незнакомец. – Вы тоже издалека и не слышали добрых вестей.

– Каких вестей?

– Не так давно из пустыни явился отшельник – святой человек – и изрекает странные слова, которые озадачивают всех, кто их слышит. Он называет себя Иоанном Назореем[146], сыном Захарии, и говорит, что он – вестник, посланный возвестить приход Мессии.

Даже Айрас, забыв обо всем, вслушивалась в слова незнакомца.

– Про этого Иоанна говорят, что всю жизнь с самого рождения он провел в пещере недалеко от Ен-джеди, в постоянной молитве, и вел жизнь более строгую, чем даже ессеи. Множество людей приходят слушать его пророчества. Я там тоже был вместе с остальными.

– Так что, все эти люди, твои друзья, были там?

– Большинство идут туда, а некоторые возвращаются.

– И что же он проповедует?

– Новое учение – такого, по общему мнению, еще не было в Израиле. Он называет это покаянием и крещением. Раввины не знают, что с ним делать; не знаем и мы. Некоторые спрашивают его, не Христос ли он; другие – не он ли Илия; но всем им он отвечает: «Я глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу!»

Здесь незнакомца позвали его друзья. Когда он повернулся, чтобы уйти, Балтазар остановил его.

– Добрый человек! – дрожащим голосом произнес он. – Назови нам то место, где мы могли бы найти этого проповедника.

– Да в Вифаваре.

– Кто же этот Назорей, – спросил Бен-Гур у Айрас, – если не вестник о нашем Царе?

За столь краткое время он стал считать дочь более заинтересованной в загадочной личности, которую они разыскивали, чем ее престарелый отец! Тем не менее девушка приподнялась и со странным блеском своих томных глаз сказала:

– Нам надо поспешить. Я совершенно не устала.

Но уже темнело, и они стали устраиваться на ночлег.

– Давай завтра встанем пораньше, сын Гура, – сказал старик. – Спаситель может явиться в мир, а нас там не будет.

– Царь не может быть вдалеке от своего вестника, – прошептала Айрас Бен-Гуру, готовясь занять свое место под навесом.

– Завтра будет видно! – ответит тот, целуя ей руку.

На следующий день в третьем часу, свернув с привычной дороги и обогнув подножие горы Джилад, они двинулись по бесплодным землям восточнее священной реки. Наконец перед ними замаячила оконечность древних пальмовых равнин Иерихона, протянувшихся вплоть до холмов Иудеи. Сердце Бен-Гура забилось чаще – он понял, что до брода Иордан совсем уже недалеко.

– Возрадуйся, дорогой Балтазар, – сказал он, – ибо мы уже почти на месте.

Погонщик подхлестнул верблюда, и животное прибавило шаг. Скоро путники уже смогли различить навесы, палатки и пасущихся около них животных. За ними, ближе к берегу реки, виднелось множество народа и такая же толпа на западном берегу. Поняв, что проповедник сейчас как раз обращается к народу с проповедью, они убыстрили шаг; но все же, приблизившись почти вплотную, увидели, что люди стали расходиться.

Они опоздали!

– Давай подождем здесь, – сказал Бен-Гур Балтазару, в отчаянии ломавшему руки. – Назорей может пройти мимо нас.

Расходившиеся люди были слишком погружены в раздумья о том, что им довелось услышать, чтобы обращать внимание на вновь прибывших. Когда мимо них прошло несколько сотен человек и вероятность увидеть Назорея была потеряна, на берегу реки они увидели человека, направляющегося в их сторону. Наружность его была такова, что они забыли все на свете.

Внешне человек выглядел грубым и неуклюжим, совершенным дикарем. Иссушенное постом и солнцем лицо наполовину скрывали буйные космы нестриженых волос, падавших на плечи и спускавшихся ниже пояса, образуя своеобразную защиту пергаментно-сухой, сожженной солнцем кожи. Глаза его горели огнем неистовой веры. Вся правая половина тела, почти обнаженная, имела один цвет с его лицом и выглядела столь же изможденной. Накидка из самого грубого верблюжьего волоса – столь же грубая, как и ткань на шатре бедуина, – длиной до колен составляла все одеяние отшельника и была схвачена на бедрах широким поясом сыромятной кожи. На этом же поясе болталась сума, сделанная тоже из сыромятной кожи. Ступая, отшельник опирался на сучковатый посох. Шаг его был быстрым, уверенным и удивительно осторожным. Он часто отбрасывал с лица падавшие ему на глаза космы нестриженых волос и оглядывался по сторонам, словно ища кого-то взглядом.

Прекрасная египтянка посмотрела на сына пустыни с удивлением и едва ли не с отвращением. Откинув полог навеса, она обратилась к Бен-Гуру, ехавшему на своей лошади рядом с верблюдом:

– И это вестник Царя?

– Это Назорей, – ответил он, не поднимая на нее взгляда.

По правде говоря, он и сам был разочарован. Несмотря на знакомство с отшельниками Ен-джеди – зная их манеру одеваться, их равнодушие к мнению окружающих, их приверженность обетам, требующим всех возможных форм умерщвления плоти, отделявшие их от своих соплеменников в такой степени, словно они были рождены не им подобными, – и несмотря на то, что он был предупрежден об облике Назорея, который сам именовал себя гласом вопиющего в пустыне, – все же Бен-Гур, лелея в своих мечтах образ великого Царя, расцветил его в своем воображении такими красками, что подсознательно ожидал: даже Его предвестник будет нести некую печать или символ красоты и царственности Того, о Ком он послан провозгласить. Рассматривая дикарского вида фигуру перед собой, он мысленно представлял себе длинные ряды придворных, которые ему приходилось наблюдать в термах и коридорах имперских дворцов Рима, и это невольное сравнение приводило его в смятение. Подавленный, смущенный, сбитый с толку, он только и смог ответить:

– Это Назорей.

С Балтазаром же все было по-другому. Пути Господни, он знал, для людей неисповедимы. Он уже видел Спасителя в пещере ребенком и был своей верой подготовлен к простоте и даже грубости Его нового появления в мире. Поэтому он остался на своем месте под навесом и лишь скрестил руки на груди, шевеля губами в немой молитве. Он отнюдь не ждал увидеть царственный лик.

Пока вновь прибывшие рассматривали проповедника, остановившись посреди двигавшейся им навстречу толпы, другой человек, сидевший на камне на берегу реки, был погружен в раздумья, – возможно, о проповеди, которую он только что услышал. Неспешно встав с камня, он стал медленно подниматься по прибрежному склону от реки. Он шел несколько под углом к направлению, которым следовал Назорей, и путь этот привел его к стоявшему на месте верблюду.

Каждый из них – проповедник и незнакомец – следовал своим путем, пока не оказались: первый в двадцати, а второй в десяти ярдах от животного. В этот момент проповедник остановился и, отбросив с глаз мешавшие ему волосы, взглянул на незнакомца. Всмотревшись в его лицо, проповедник вознес руки к небу, и по этому его знаку все, кто его увидел, тоже остановились, застыв в позе слушающих. Когда же установилась полная тишина, посох в правой руке Назорея медленно опустился, указывая на незнакомца.

И все, кто до этого был только слушателем, стали еще и очевидцами происходящего.

В тот миг, повинуясь одному и тому же импульсу, Балтазар и Бен-Гур, всмотревшись в человека, на которого указывал посох проповедника, испытали одно и то же чувство. Незнакомец был чуть выше среднего роста и стройного, даже изящного сложения. Движения его были спокойными и неторопливыми, они казались привычными для человека, большую часть времени погруженного в раздумья над серьезными вещами. Просто и изысканно был и одет этот человек: носимый под верхней накидкой хитон с длинными рукавами закрывал его колени. Еще на нем была верхняя рубаха, называемая талифом; на левой руке незнакомец нес обычную в этих местах наголовную накидку. Красная лента, которой эта повязка удерживалась на голове, спускалась вдоль его бока. Эта лента, да еще узенькая голубая полоска по нижнему краю талифа были единственными цветными пятнами в одежде незнакомца; все остальное его одеяние было сшито из простой холстины, сейчас покрытой желтоватой пылью пустыни. Сандалии на ногах странника были самого простого вида. У него не было ни сумы, ни пояса, ни посоха.

Но все это трое путников заметили лишь мельком и скорее как частности, гармонирующие с внешностью и чертами лица человека, которые заставили всех остановившихся по знаку проповедника устремить на него свои взоры.

Голова незнакомца была открыта свету, изливающемуся на него с безоблачного неба. Длинные и слегка вьющиеся волосы, разделенные пробором посередине и окаймлявшие его лицо, слегка отливали темным золотом там, где их касались отвесно падавшие лучи солнца. Под высоким лбом и черными, высоко выгнутыми бровями горели темно-голубым светом большие глаза. Длинные ресницы, иногда встречающиеся у детей, но редко у взрослых мужчин, несколько приглушали этот блеск, придавая взгляду незнакомца выражение чрезвычайной нежности. Что касается других черт его лица, то трудно сказать, были ли они греческими или еврейскими. Утонченность выреза ноздрей и очертания рта были несколько необычны для семитского типа лица. Если же принять во внимание нежное выражение глаз, хрупкость сложения, шелковистость волос и мягкость бороды, курчавившейся на его лице, то ни один солдат не посмеялся бы над ним при случайной встрече, не нашлось бы такой женщины, которая бы с первого взгляда не испытала безотчетного доверия к нему, не нашлось бы такого ребенка, который бы не протянул тут же руку этому незнакомцу и безыскусно не поверил ему; никто и никогда не назвал бы его иначе как прекрасным.

Еще надо сказать, что эти черты лица имели выражение, которое, по мнению смотрящих на него, можно было определить в равной степени как понимание, любовь, сострадание или печаль; хотя, точнее говоря, это было смешение всех этих чувств – выражение, которое было бы вернее всего определить как знак безгрешной души, обреченной видеть и понимать крайнюю греховность тех, среди которых человек жил. Тем не менее никому из вглядывающихся в лицо этого человека не пришла бы в голову мысль о его слабости. Во всяком случае, они чувствовали, что эти качества – любовь, сострадание, печаль – были результатом осознания своей силы нести страдание, а не причинять его: таковыми были мученики и адепты веры, святые, записанные в мартирологи. Та же аура исходила и от этого человека.

Неспешным шагом он приближался к трем путникам.

Теперь скорее Бен-Гур, сидевший в седле с копьем в руке, мог бы привлечь внимание Царя; но все же взгляд приближающегося человека был направлен не на него – и даже не на Айрас, – но на старого Балтазара.

Царила абсолютная тишина.

Внезапно Назорей, по-прежнему державший в руках указующий на незнакомца посох, громко воскликнул:

– Узрите Агнца Господня, который возьмет на себя грехи мира!

Люди в толпе стояли тихо, застыв на месте при словах проповедника, странных для них и за пределами их понимания. На Балтазара же слова эти произвели действие чрезвычайное. Судьба дала ему еще одну возможность увидеть Спасителя людей. Вера, которая много лет назад привела его к пещере под Вифлеемом, по-прежнему обитала в его сердце; и если ныне вера дала ему видение куда более ясное, чем у окружавших его людей, – способность видеть и понимать, на кого он сейчас смотрит, – то эту способность он заслужил всей своей жизнью. Идеал его веры был сейчас прямо перед ним; совершенный лицом, обличьем, одеянием, возрастом; он был видим Балтазаром и узнан им. Ах, сейчас должно было случиться нечто такое, что совершенно ясно, без всяких сомнений, укажет собравшимся, кто этот незнакомец!

И это случилось.

Именно в этот момент, словно отвечая на невысказанную просьбу трепещущего египтянина, Назорей повторил свои слова:

– Узрите Агнца Господня, который возьмет на себя грехи мира!

Балтазар упал на колени. Ему не нужны были никакие объяснения. И, словно сознавая это, Назорей обратился лицом к смотревшим на него в удивлении людям и продолжал:

– Это Тот, о Котором я говорил: «Идущий позади меня идет впереди меня», потому что Он передо мною. И я не знал Его, но он должен быть явлен Израилю, поэтому я был послан крестить водой. Я видел, как сошел с небес Дух Святой, подобный голубю, и увенчал Его. И я не знал Его, но Тот, Кто послал меня крестить водой, произнес в душе моей: «На кого снизойдет Дух Святой и увенчает Его, есть Тот, Кто будет крестить Духом Святым». И я видел это и свидетельствую, что это… – он замолк на несколько секунд, по-прежнему указывая посохом на незнакомца в белых одеждах, словно для того, чтобы придать совершенную достоверность своим словам и действиям, – я свидетельствую, что это есть Сын Божий!

– Это Он, это Он! – воскликнул и Балтазар, обратив к небу полные слез глаза.

В следующее мгновение он упал без сознания.

Бен-Гур в этот момент всматривался в лицо незнакомца, хотя интерес его был совершенно другого порядка. Он не остался невосприимчивым к чистоте черт его лица, к его задумчивости, хрупкости, скромности и святости, но все же в сознании его билась одна только мысль: кто этот человек? И что он такое? Мессия или царь? Вряд ли можно было представить себе человека более нецарственного вида. Наоборот, при виде его спокойной, мягкой внешности сама идея о войне и завоеваниях, о страсти повелевать развеивалась подобно утреннему туману. Совершенно искренне Бен-Гур был вынужден признаться самому себе: должно быть, прав Балтазар, а не Симонидис. Этот человек пришел не для того, чтобы снова возвести трон, подобный Соломонову; он не обладает ни характером, ни государственным гением Ирода; он вполне может быть царем, но владеть ему дано царством иным, куда более великим, чем Рим.

Все это было отнюдь не логическим выводом, сделанным Бен-Гуром, но всего только впечатлением, произведенным на него обликом незнакомца. Но когда оно еще только складывалось в его сознании, из глубин памяти всплыло нечто подобное. «Совершенно точно, – сказал он про себя, – я уже видел этого человека; но где и когда?» Этот взгляд, тихий, сочувственный и исполненный любви, когда-то в прошлом уже обращался к нему, как сейчас он обращался к Балтазару. Сначала смутно, а потом абсолютно четко в памяти его всплыла площадь у источника в Назарете, когда римские стражники вели его на галеры, и Бен-Гур содрогнулся всем своим существом. Эти руки помогли ему, когда он терял последние силы. Это лицо, склонившееся тогда над ним, он с тех пор не забыл. И в потоке нахлынувших на него чувств он не разобрал объяснения проповедника и расслышал лишь его последние слова – слова столь чудесные, что до сих пор они звучат в мире:

– …это есть Сын Божий!

Бен-Гур соскочил с коня на землю, чтобы воздать дань уважения своему благодетелю; но в этот момент Айрас воскликнула, обращаясь к нему:

– Помоги, сын Гура, или мой отец умрет!

Он застыл на месте, оглянулся и поспешил к ней на помощь. Девушка протянула ему чашу, и, велев слуге заставить верблюда опуститься на колени, он бросился к реке за водой. Когда же он вернулся с полной чашей, незнакомца уже не было.

Сознание наконец-то вернулось к Балтазару. Вытянув вперед дрожащие руки, он спросил слабым еще голосом:

– Где же он?

– Кто? – переспросила Айрас.

Лицо старика тут же осветилось изнутри, словно его последняя воля оказалась исполненной, и он ответил:

– Он – Спаситель – Сын Божий, которого мне было дано узреть снова.

– Ты этому веришь? – негромко спросила Айрас у Бен-Гура.

– Мир полон чудес, нам остается только ждать, – смог лишь ответить он ей.

На следующий день, когда все трое слушали проповедь Назорея, он вдруг прервал свою речь на полуслове и благоговейно произнес:

– Узрите Агнца Господня!

Переведя взоры туда, куда он указывал своим посохом, они снова увидели незнакомца. И, всматриваясь в стройную фигуру и в исполненные святости прекрасные черты его лица, Бен-Гур поразился новой мысли, пришедшей ему в голову в этот момент: «Балтазар прав – но прав и Симонидис. Разве не может Спаситель быть также и Царем?»

И он спросил, обращаясь к одному из стоявших рядом с ним в толпе слушателей:

– Кто этот человек, идущий там?

Тот, к кому был обращен его вопрос, усмехнулся и ответил:

– Да это сын одного плотника из Назарета.