Вытянувшийся в пустыне караван представлял собой весьма живописное зрелище; в движении он казался стороннему наблюдателю ленивой змеей. Вскоре его медленное движение стало раздражать даже такого терпеливого человека, как Балтазар; поэтому, посовещавшись со своими спутниками, он сообщил караванщику, что они отправятся дальше на свой страх и риск.
Если наш читатель молод или сохранил в памяти воспоминания о романтизме своей юности, то он вполне сможет оценить наслаждение, с которым Бен-Гур, следуя рядом с верблюдом египтян, бросил последний взгляд на голову каравана, уже едва различимого на желтом фоне пустыни.
Если говорить совершенно определенно, следует заметить, что Бен-Гур находил некоторое обаяние в присутствии Айрас. Когда она с высоты своего помоста бросала в его сторону взгляд, он тут же спешил приблизиться к ней; если же она обращалась к нему с какими-нибудь словами, сердце его начинало биться чаще, чем обычно. Желание понравиться ей горело в его груди. Все то обыденное и давно известное, что встречалось им по пути, становилось сразу же интересным, как только она обращала на это свое внимание. Когда под лучами солнца в складках тускло-желтого песка вдруг вспыхивал искрой обломок кварца или блестка слюды – не успевала она произнести и слова, как он стремглав бросался туда, чтобы принести заинтересовавшую ее вещь, не думая о хлопотах, связанных с этим. Если же она, рассмотрев, разочарованно отбрасывала ее в сторону, он чувствовал себя виноватым, что принес такую ерунду, и во все глаза смотрел по сторонам в поисках чего-нибудь более стоящего – рубина или, может быть, алмаза. Даже пурпур далеких гор становился глубже и богаче, если с уст ее срывались слова восторга. И что могло спасти юношу от тех сладких опасностей, которые подстерегали его во время столь тесного путешествия с египтянами, в которое он оказался вовлечен?
А поскольку в любви нет логики, то кажется естественным, что она своими руками создала обстановку, которая и привела к неизбежному результату.
Чтобы подтвердить это, мы должны сказать: были совершенно ясные знаки того, что девушка прекрасно понимала, какое впечатление она производит на Бен-Гура. Из какого-то укромного места в их палатке она в то же утро достала замшевый мешочек с золотыми дирхемами и прикрепила монеты к сверкающей бахроме, спускавшейся ей на лоб и щеки и перевивавшейся с волнами ее иссиня-черных волос. Из того же тайника она извлекла несколько золотых украшений – колец для пальцев и для ушей, браслетов, жемчужное ожерелье, а также шаль, шитую тонкой золотой нитью. Сияние всего этого она искусно приглушила покрывалом из индийских кружев, которое своими складками легло на ее шею и плечи. Представ Бен-Гуру в таком виде, она засыпала его бесчисленными кокетливыми взглядами и словами, то и дело улыбалась ему, не сводила с него взгляда – то нежно тающего, то ярко блистающего. Из-за подобной игры Антоний[142] отказался от всемирной славы; хотя та, которая побудила его к этому, не была столь прекрасна, как эта ее соотечественница.
Прошло время полуденного отдыха. Наступил вечер.
Когда солнечный диск стал опускаться за далекую гряду гор, путники остановились у небольшого озерца с чистой водой, собравшейся здесь после дождей. Раскинув навес, они поужинали и стали готовиться ко сну.
Нести вторую стражу выпало Бен-Гуру. С копьем в руке, стоя рядом с дремлющим верблюдом, он поглядывал то на небо, то на полускрытую дымкой землю. Стояла совершенная тишина, в воздухе едва ощущалось тонкое дуновение теплого ветерка, совершенно не мешавшее ему вспоминать, как он занимал египтянку во время переходов, думать о ее очаровании, строить догадки о том, как она могла узнать про его тайны, как она может ими распорядиться и как ему следует себя с ней вести в дальнейшем. И все это время в его сознании незримо присутствовала Любовь, хотя и несколько в стороне, – сильное искушение, тем более сильное, что за ним присутствовал отблеск политики. И в тот самый момент, когда он уже решил было поддаться искушению, нежнейшая в мире рука мягко легла ему на плечо. Прикосновение это заставило его обернуться – и оказаться лицом к лицу с египтянкой.
– Я думал, ты спишь, – только и смог произнести он.
– По ночам спят старики да маленькие дети. Я же вышла посмотреть на моих друзей – звезды юга, – которые сейчас держат покров полуночи над Нилом. Но сознайся, что я застала тебя врасплох!
Он взял ее за руку, которая уже было скользнула с его плеча, и сказал:
– Ну а если бы это был враг?
– О нет! Быть врагом значит ненавидеть, а ненависть – это болезнь, которую Исида никогда не подпустит ко мне. Ты должен знать, что она поцеловала меня в сердце, когда я была ребенком.
– Твои слова не похожи на слова твоего отца. Ты не разделяешь его веры?
– Может быть, я и верила бы… – она негромко засмеялась, – может быть, и поверила, если бы видела то, что довелось увидеть ему. Может быть, я разделю эту веру, когда стану годами такой, как он. Молодым не нужна религия, для них должны существовать только поэзия и философия, да и поэзия только та, что вдохновляется весельем, вином и любовью; а философия не должна рассуждать о всяких занудных вещах. Бог моего отца слишком величествен для меня. Я не смогла обнаружить Его в роще Дафны. И никогда не слышала о Нем во дворцах Рима. Но, сын Гура, у меня есть желание.
– Желание? Разве есть такой человек, что смог бы отказать тебе?
– И с ним я обращаюсь к тебе.
– Тогда скажи его.
– Оно очень простое. Я хочу помочь тебе.
Сказав это, она придвинулась к нему почти вплотную.
Он рассмеялся и беспечно ответил:
– О Египет! – я чуть было не сказал: дорогой Египет! – разве сфинкс живет не в твоей стране?
– Итак?
– Ты – одна из его загадок. Будь же милосердна и помоги мне понять тебя правильно. В чем мне надо помогать? И как ты можешь помочь мне?
Она вырвала свою ладонь из его руки и, повернувшись к верблюду, заговорила:
– О ты, самый быстрый и самый величественный из зверей Иова! Порой даже ты идешь, спотыкаясь, потому что дорога твоя ухабиста, а груз тяжел. Как же ты можешь знать силу слова и отвечать любезно, когда тебе предлагает помощь женщина? Я поцелую тебя, царственное животное, – тут она подалась вперед и коснулась губами лба животного, – потому что не подозреваю тебя ни в чем!
И Бен-Гур, сдержав себя, холодно произнес:
– Упрек твой попал в цель, о Египет! Я отвечал тебе отказом; но я не мог бы ответить по-другому, поскольку связан словом чести, и мое молчание является залогом жизни и судеб других людей.
– Может быть! – быстро ответила она. – Пусть будет так.
Он шагнул к ней и спросил резким от удивления голосом:
– Что еще ты знаешь?
Усмехнувшись, она ответила:
– Почему мужчины не хотят признавать, что женщины куда более проницательны, чем они? Весь день я наблюдала за твоим лицом. На нем было совершенно ясно написано, что тебя тяготят какие-то думы, причем ты не просто вспоминаешь о спорах с моим отцом. Сын Гура! – Она заговорила тише и, подойдя почти вплотную, обдала его жаром своего дыхания. – Сын Гура! Ты хочешь найти Того, Кто станет Царем Иерусалимским, не правда ли?
Сердце его забилось сильно и быстро.
– Царя Иерусалимского, подобного Ироду, но более великого, – продолжала она.
Он отвел взгляд в сторону – в ночное небо, но потом снова посмотрел ей в глаза и уже не мог отвести взгляд от них. Ее жаркое дыхание обжигало его губы.
– С самого утра, – продолжала она, – нам являются видения. Если я расскажу тебе о том, что было дано узреть мне, будешь ли также служить и мне? Как! Ты по-прежнему молчишь?
Она оттолкнула его и повернулась было, чтобы уйти; но он схватил ее за руку и умоляюще произнес:
– Останься! Останься и говори!
Она повернулась и прильнула к нему. Он обнял ее, привлек к себе, и в этом объятии был ответ на ее вопрос.
– Говори и расскажи мне свои видения, о Египет, дорогая Египет! Пророк – нет, Тишбет и даже сам Моисей не мог бы отказаться выслушать тебя. Но я покорен твоей воле. Будь же милосердна, молю тебя.
Мольба его осталась неуслышанной, поскольку, прильнув к его груди, она медленно произнесла:
– Видение, которое преследовало меня, было видением великой войны – войны на суше и на море – под звон мечей и крики воинов, словно в мир снова явились Цезарь и Помпей, Октавий и Антоний. Пелена пыли и пепла закрыла весь мир, и Рима больше не существовало; власть его снова перешла к Востоку; и из этого облака пыли восстала раса героев и новые сатрапии и царства, куда более великолепные, чем ранее. А после того как видение это исчезло, о сын Гура, я спросила себя: «Почему бы ему не стать первым и лучшим слугой Царя?»
Бен-Гур снова отпрянул назад. Вопрос этот был тем самым вопросом, который он задавал себе весь день. Внезапно он почувствовал, что ему дан тот самый ключ, который он искал.
– Да, – сказал он, – теперь я тебя понял. Сатрапии и царства – это то, ради чего ты готова мне помочь. Понимаю, я понимаю! Никогда еще не было царицы, какой стала бы ты, столь умной, столь прекрасной, столь царственной – никогда! Но, увы, дорогая Египет, в этом твоем видении ценой всего этого является война, ты же всего лишь женщина, хотя Исида и поцеловала тебя в сердце. А царства – это звездные дары, помочь в достижении их ты не в силах, если, конечно, не знаешь к ним другой дороги, чем путем меча. Если же знаешь, о Египет, то покажи мне ее, и мы пойдем по ней даже только ради тебя.
Выскользнув из его объятий, она сказала:
– Брось на песок свою накидку, чтобы я могла сесть, опершись на верблюда. Я сяду, чтобы поведать тебе одну историю, которую принесли по Нилу в Александрию, где я ее и узнала.
Бен-Гур сделал, как она просила, но сначала воткнул в песок копье острием вверх.
– А что делать мне? – печально спросил он, когда она опустилась на расстеленный плащ. – Как положено в Александрии слушать – стоя или сидя?
Удобно привалясь к теплому боку верблюда, она со смехом ответила:
– Слушателям предоставлено право выбирать самим.
Он опустился на песок и почувствовал, как нежная рука легла ему на шею.
– Я весь внимание, – сказал он.
И она начала свой рассказ.
Ты должен узнать прежде всего, что Исида была – а коли на то пошло, то, может быть, есть и сейчас – самой прекрасной из богинь; так что Осирис, ее муж, несмотря на всю свою мудрость и могущество, порой ревновал ее, ибо в любви боги подобны нам, смертным.
Дворец Божественной супруги был из серебра и венчал собой высочайшую из гор на Луне. Прекрасная часто выходила из него прямо на Солнце, в самой глубине которого, в сердце вечного света, располагался дворец Осириса, сделанный из золота, блеска которого не мог выдержать никто из людей.
Однажды – ибо боги не знают времени, – когда она весело проводила с ним время на плоской крыше золотого дворца, то бросила случайный взгляд вдаль, и там, на самом краю вселенной, узрела она Индру во главе армии обезьян, все они неслись, сидя на спинах летящих орлов. Он, Друг Живых Существ – так с любовью называли Индру, – возвращался с решающей битвы с отвратительным Ракшакасом – возвращался победителем; а вместе с ним возвращались герой Рама[143] и его невеста Зита, которая красотой своей лишь немногим уступала самой Исиде. Тогда Исида встала, сняла с себя свой пояс из звезд и помахала им Зите – запомни, именно Зите, – приветствуя ее. И тут же между возвращающимся воинством и двумя супругами на крыше золотого дворца пало нечто вроде ночной тьмы, скрывшей от их взора войско; но это была не ночь – это нахмурил брови Осирис.
Случилось так, что предметом его речей в этот момент было то, о чем они думали; и поднялся он и величественно произнес: «Ступай домой. Я сам все сделаю. Чтобы сотворить совершенно счастливое существо, мне не нужна твоя помощь. Ступай к себе домой».
Глаза у Исиды стали большими, как у священной белой коровы, которая ест сладкую траву из рук верующих в храме, пока те возносят к небу свои молитвы; и глаза эти были такого же цвета и столь же нежные. Она тоже поднялась со своего места и сказала, улыбаясь, так что ее лик стал похож на лик луны на вечернем небе в месяц уборки урожая: «Прощай, мой дорогой господин. Вскоре ты снова призовешь меня к себе. Я это знаю наверняка, потому что без меня ты не сможешь сотворить совершенно счастливое создание, о котором думаешь. Более того, – здесь она помедлила, улыбаясь, потому что знала, сколь справедливы ее слова, – более того, мой господин, ты и сам не сможешь быть совершенно счастлив без меня». – «Мы это увидим», – ответил он.
И она вернулась к себе домой, взяла спицы и кресло и уселась на крыше своего серебряного дворца, держа в руках вязанье и наблюдая.
И такова была сила Осириса, клокотавшая в могучей груди его, что напоминала шум мельниц, которые разом вращают все остальные боги, от звука ее затряслись даже звезды на небе, как горошины в сухом стручке, и многие сорвались со своих мест и пропали. Но даже когда звук этот рос и креп, она все продолжала вязать, не потеряв ни одной петли.
Вскоре в пространстве над солнцем возникла точка; она все росла и росла, пока не стала размером с луну, и тут Прекрасная поняла, что это был создан мир. Когда же, все увеличиваясь и увеличиваясь в размере, он наконец поглотил собой всю ее планету, кроме того места, где находилась она сама, она поняла, сколь велик был его гнев; но все равно продолжала свое вязание, уверенная, что будет так, как она сказала.
Так была сотворена земля, и поначалу она представляла собой просто серую массу, неподвижно висящую в пустоте. Позднее она увидела, как эта масса разделилась: на ней возникли равнины, моря, горы, но все это было однообразного серого цвета, без единого цветного пятна. Вдруг на берегу одной из рек она различила какое-то движение и от удивления даже перестала вязать. Нечто встало с земли и воздело руки к солнцу в знак того, что знает, кто дал ему существование. И этот Первый Человек был прекрасен на вид. Вокруг же него находились создания, которых мы называем природой, – трава, деревья, птицы, звери, а также насекомые и рептилии.
Некоторое время человек был счастлив своей жизнью: даже простому взгляду было ясно, как он доволен. И в утихшем было неистовстве творящей воли Исида услышала презрительный смех и различила слова, несущиеся со стороны солнца: «Вот еще, твоя помощь! Взгляни же на существо, воистину счастливое!»
И Исида продолжила вязание, поскольку она была столь же терпелива, сколь силен был Осирис; и если он мог работать и работать, то она могла ждать и ждать. Так что она и стала ждать, прекрасно зная, что порой целой жизни может не хватить на подобный спор.
Так и случилось. Прошло не так уж много времени, и Божественная Супруга заметила изменения в человеке. Он стал неподвижен, все время проводил на одном и том же месте у реки, почти не поднимал взгляда к небу, и лицо его выражало грусть. Интерес к жизни в нем исчез. И когда она точно удостоверилась в этом и даже сказала себе: «Существо устало от своего существования», то услышала грохот созидающей воли, снова продолжившей свои труды. И тусклое мерцание земли, где все созданное было одного и того же холодного серого цвета, запламенело красками; горы окрасились в пурпур, поросшие травой равнины и деревья покрылись зеленью, моря заиграли голубизной, а облака стали непрерывно менять цвета. И человек вскочил на ноги и захлопал в ладоши от счастья, сразу же выздоровев и став снова счастливым.
Но Исида улыбнулась и продолжала вязать, сказав про себя: «Это было здорово придумано, и еще какое-то время продлится; но новой красоты мира недостаточно для такого существа. Мой господин должен придумать еще что-нибудь».
Едва успела она додумать эту мысль до конца, как гром созидающей воли сотряс луну, и, подняв взгляд, Исида уронила вязанье и захлопала в ладоши; так как до этого момента все на земле, кроме самого человека, оставалось на месте, отведенном им раз и навсегда. Ныне же все живые существа и даже многое из неживого получило дар Движения. Птицы радостно запорхали в воздухе; большие и малые звери пробегали туда и сюда, каждый в свойственной только ему манере; деревья склоняли свои ветви под набегающим ветром; реки катили свои воды к морям; моря же вздымали волны и бросали их на прибрежные скалы, покрывая их пятнами белой пены; а надо всем этим величаво плыли облака, напоминая снявшиеся с якорей корабли.
И человек плясал от радости, как ребенок; и сам Осирис был так рад, что воскликнул: «Ха-ха! Посмотри, как чудесно я все устроил без твоей помощи!»
Но его супруга подняла вязанье и спокойно ответила: «Это здорово придумано, мой господин, – даже более чем хорошо – и какое-то время еще поможет продержаться».
И снова произошло так, как она предсказала. Вид всего окружающего его в движении прискучил человеку. Порхающие птицы, текущие реки, волнующиеся моря перестали радовать его, и он стал чахнуть еще хуже, чем раньше.
Исида ждала.
И, словно услышав ее мысли, Осирис воспрял от отдыха, и от звука его созидающей воли содрогнулась вселенная; лишь солнце удержалось на своем месте. Огляделась Исида и увидела, что вокруг все изменилось. Она улыбнулась тому, что новая придумка ее супруга была столь быстрой, и увидела она, что создание склоняет голову, прислушиваясь. Лицо его осветилось радостью, и он захлопал руками от радости, потому что в первый раз раздались на земле Звуки; звуки гармоничные и звуки негармоничные. Ветер шелестел листьями деревьев; птицы распевали каждая свою песнь; ручьи, текущие к рекам, журчали, словно играя на серебряных струнах арф; реки, текущие к морю, гудели торжественным басом; а сами моря разбивали о прибрежные скалы волны с громовым ревом. Весь мир был напоен музыкой, и музыка эта звучала не переставая; так что человек не мог не быть счастлив.
Тут Исида погрузилась в размышления о том, как чудесно сделал ее супруг; но чуть спустя она покачала головой: Цвет, Движение, Звук – все это было лишь не главными элементами красоты, главными же были Форма и Свет, и именно для них была рождена земля. Что ж, Осирис сделал то, на что он был способен, и, если и теперь существо снова будет несчастно, необходима станет ее помощь.
Человек на этот раз был счастлив довольно долго – дольше, чем раньше; создавалось даже впечатление, что он никогда не устанет наслаждаться миром. Но Исида знала лучше; она все ждала и ждала, не обращая внимания на то, что с солнца доносится смешок за смешком; она терпеливо ждала и вот увидела предвестия конца. Звуки жизни – от щебета птиц до раскатов грома – уже были привычны человеку. Он слабел и чах и вернулся на свое место у реки и остался там недвижим.
Только тогда Исида, исполненная жалости, заговорила: «Мой господин, – сказала она, – твое создание умирает».
Но Осирис, хотя и видел все это, не сдвинулся с места; он больше ничего не мог сделать.
«Могу ли я помочь тебе?» – спросила Исида.
Осирис был чересчур горд, чтобы ответить согласием.
Тогда Исида связала последнюю петлю и, расцветив свою работу великолепным сиянием, бросила ее на землю – так, чтобы она упала рядом с человеком. И он, услышав звук от падения рядом с собой, поднял свой взгляд, и вот! – Женщина – Первая Женщина – приблизилась к нему, чтобы помочь ему! Она протянула руку к лежащему; он сжал ее и встал на ноги: и с тех пор никогда не был печален, но всегда был счастлив.
– Таково, о сын Гура, происхождение красоты, как об этом рассказывают у нас на Ниле. – Она помолчала.
– Чудесная сказка, – не стал скрывать он, – но она не закончена. Что сделал после этого Осирис?
– О да, – ответила она. – Он снова призвал Божественную супругу к себе, и они снова стали жить в любви и согласии, во всем помогая друг другу.
– Но если я не поступлю так, как поступил первый человек?
Он снял ее руку со своего затылка и положил себе на губы.
– Люблю, люблю! – произнес он.
Голова его медленно опустилась на ее колени.
– Ты найдешь Царя, – заговорила она, лаская другой рукой его лицо. – Ты отправишься в путь, и найдешь Царя, и будешь служить Ему. Своим мечом ты заслужишь самые щедрые Его дары, и Его лучший солдат станет моим избранником.
Он поднял лицо и взглянул на нее. И не было для него в мире более яркого светила, чем ее глаза в этот момент. Он выпрямился и сел, обнял ее за плечи и страстно поцеловал, говоря:
– О Египет, Египет! Если дары Царя будут царствами, то одно из них будет моим, и я положу его к твоим ногам! Ты будешь моей царицей – только моей, – и не будет в мире более прекрасной царицы! И мы будем счастливы навек!
– И ты расскажешь мне все и позволишь мне помогать тебе во всем? – спросила она, тоже целуя его.
Вопрос этот остудил его страсть.
– Разве недостаточно того, что я люблю тебя? – спросил он.
– Истинная любовь предполагает и совершенное доверие, – ответила она. – Но ничего страшного – ты со временем лучше узнаешь меня.
Убрав руку с его лица, она встала.
– Ты жестока, – сказал он.
Сделав несколько шагов, она остановилась около лежавшего на песке верблюда и коснулась губами его лба.
– О ты, благороднейший из своего рода! Ибо нет подозрений в твоей любви.
И в ту же секунду ее уже не было.