Наш рассказ уносится теперь на тридцать дней вперед с того вечера, когда Бен-Гур покинул Антиохию и отправился в пустыню с шейхом Илдеримом.

С тех пор произошла огромная перемена – огромная по крайней мере для судьбы нашего героя. Преемником Валерия Грата стал Понтий Пилат!

Надо заметить, что смещение это стоило Симонидису пять талантов римскими монетами, переданными из рук в руки Сеяну, императорскому фавориту, который тогда был в зените своего влияния. Проделано это было с целью помочь Бен-Гуру в его поисках родных в Иерусалиме и его окрестностях, а именно – отвлечь от него возможное внимание чересчур хорошо осведомленного о нем прокуратора. На эти цели верный слуга пустил суммы, выигранные у Друза и его присных, которые, проигравшись в пух и прах, сразу же стали заклятыми врагами Мессалы, чей отказ от уплаты своего проигрыша все еще обсуждался в Риме.

Прошло сравнительно немного времени, но евреи уже поняли, что смена правителей не принесла им ничего хорошего.

Когорты, посланные на укрепление гарнизона, расквартированного в Антониевой башне, вступили в город поздно вечером. На следующее утро первым, что увидели жители окружавших башню кварталов, были военные значки, вывешенные на стенах древней крепости, перемежающиеся с бюстами императора и римскими орлами. Множество народу тут же бросились в Кесарею, где находилась резиденция Пилата, и принялись заклинать его убрать подальше эти отвратительные изображения. Пять дней и ночей они толпились у ворот его дворца; наконец он согласился встретиться с ними в цирке. Когда все собрались, римские солдаты окружили их. Вместо того чтобы оказать сопротивление, евреи выразили готовность пожертвовать своими жизнями и этим победили. Пилат велел вернуть все символы имперской власти обратно в Кесарею, где более осторожный Грат хранил их все одиннадцать лет своего правления.

Самые худшие из людей иногда меняют гнев на милость; так однажды поступил и Пилат. Он приказал провести проверку тюрем Иудеи и составить списки людей, находящихся в заключении, с перечнем тех преступлений, которые они совершили. Без всякого сомнения, двигало им то же соображение, что и всяким только что назначенным чиновником, – страх принять на себя ответственность за возможные несправедливости своего предшественника. Но народ воспринял эту меру с надеждой на лучшее, и страсти временно улеглись. Однако в результате открылись ужасные вещи. Из темниц вышли сотни людей, против которых не было выдвинуто вообще никаких обвинений; увидели свет множество тех, кого долгие годы считали умершими; но еще более удивительным оказалось то, что обнаружились тюрьмы, не только неизвестные населению, но забытые и самими властями. С одним таким случаем, происшедшим, странно сказать, в Иерусалиме, нам и предстоит познакомиться.

Антониева башня, занимавшая две трети священной территории холма Мориа, была построена македонянами в качестве замка. Впоследствии Иоанн Гирканец превратил замок в крепость, прикрывающую Храм, считавшуюся в его дни совершенно неприступной. Тем не менее во времена правления Ирода стены крепости были дополнительно укреплены, а внутри возведены строения, необходимые для управления, которое, по его мнению, должно было стать вечным: различные службы, казармы, арсеналы, лавки, цистерны для воды и, наконец, тюрьмы всех режимов. Он велел стесать часть скалы, служившей основанием холма, и, вырубив в граните углубления, возвел великолепную колоннаду, соединив ею весь комплекс строений с Храмом. Стоя у подножия этой колоннады, можно было обозревать как на ладони все внутренние дворы и дворики священного здания. В таком состоянии башня и перешла в конце концов из рук Ирода в руки римлян, которые сразу же оценили мощь и преимущества ее расположения и не преминули ими воспользоваться. В годы правления Грата она служила в качестве гарнизонной крепости и подземной тюрьмы, одно упоминание о которой наводило ужас на всех заговорщиков. Горе, когда римские когорты выходили из ее ворот подавлять непокорных! Горе тем, кого вводили в ее ворота солдаты с копьями в руках!

Сделав это пояснение, мы поспешим вернуться к нашему рассказу.

Указ нового прокуратора с требованием доклада о всех лицах, находящихся в заключении, был получен в Антониевой башне и исполнен ее работниками весьма оперативно. С того дня, как последний из несчастных предстал перед ними для обследования, прошло двое суток. Занесенный на табулу список, готовый для подачи «наверх», уже лежал на столе трибуна, чьему попечению были вверены заключенные. Через несколько минут списку предстояло отправиться к Пилату, расположившемуся во дворце на Сионском холме.

Трибун сидел за столом в своем кабинете, просторном и прохладном, обставленном так, как и подобает столь высокому во всех отношениях должностному лицу. Стоявший напротив него офицер в седьмом часу дня выглядел усталым и с трудом скрывал свое нетерпение: сразу же после отправки списка он собирался присесть где-нибудь в укромном уголке у основания колоннады, чтобы спокойно подышать воздухом и отдохнуть, наблюдая за евреями, снующими во внутренних двориках Храма. Его подчиненные и клерки вполне разделяли нетерпение своего начальника.

Во время затянувшегося ожидания в проеме двери, ведущей в соседнюю комнату, появился человек. Он встряхнул связкой ключей, каждый из которых был весом с молоток, и звоном их привлек внимание своего шефа.

– А, это ты, Гесий! Заходи, – велел ему трибун.

Когда вновь прибывший подошел к столу, за которым в простом кресле сидел его начальник, все присутствующие, увидев на его лице выражение тревоги и досады, затаили дыхание, чтобы не пропустить ни слова из того, что сейчас будет сказано.

– О трибун! – начал тот, низко поклонившись. – Я боюсь сказать тебе то, с чем я пришел.

– Еще одна ошибка – так, Гесий?

– Если бы я мог убедить сам себя, что это всего лишь ошибка, я бы так не боялся.

– Тогда, значит, это преступление – или, еще хуже, недосмотр по службе. Ты можешь посмеяться над цезарем или проклясть богов – и остаться в живых; но если ты посягнешь на долг службы – ты сам знаешь, что будет с тобой, Гесий. Так говори!

– Прошло уже около восьми лет, как Валерий Грат назначил меня надсмотрщиком за заключенными здесь, в Антониевой башне, – неторопливо произнес человек. – Я помню тот день, когда я приступил к своим обязанностям. Накануне на улицах вспыхнул бунт, произошло целое сражение. Мы усмирили евреев, но и нашим тоже досталось. Как тогда болтали, все началось из-за попытки покушения на Грата, который был сбит с лошади плиткой, брошенной с крыши. Я впервые увидел его сидящим на твоем месте, о трибун, голова его была вся в бинтах. Он сообщил мне о моем назначении и дал мне эти ключи, числом по количеству камер. «Они являются символом твоей службы», – сказал он мне и прибавил, что я никогда не должен с ними расставаться. На столе перед ним лежал свиток пергамента. Подозвав меня к столу, он развернул свиток. «Это планы камер, – сказал Грат. Там было три плана. – Вот это, – продолжал он, – расположение камер верхнего уровня; второй план показывает камеры, лежащие ниже. А третий план изображает камеры самого нижнего уровня. Я вручаю их тебе». Я взял эти планы у него из рук, а затем он сказал еще: «Теперь у тебя есть ключи и планы, ступай и познакомься со своим новым хозяйством. Зайди в каждую камеру, посмотри, в каком она состоянии. Если тебе понадобится дополнительно что-нибудь, чтобы гарантировать надежность пребывания там заключенных, дай мне знать, ибо теперь твоим начальником являюсь только я, и никто другой».

Я отдал ему честь и было повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня. «Ах, я и забыл, – сказал он. – Дай мне план самого нижнего уровня». Я протянул ему пергамент, и он расстелил его на столе. «Здесь, Гесий, – сказал он, – взгляни на эту камеру. – Он показал пальцем на камеру под номером пять. – В ней находятся трое заключенных, отчаянные типы, оказавшиеся посвященными в государственную тайну и пострадавшие за свое любопытство, которое, – тут он строго взглянул на меня, – в некотором отношении хуже преступления. Поэтому они были ослеплены, лишены языков и осуждены пребывать там пожизненно. Их следует только кормить и поить, подавая все это через отверстие в стене, закрытое задвижкой. Ты слышишь, Гесий?» Я кивнул в ответ. «И еще одно, что ты не должен забывать, или… – и он угрожающе посмотрел на меня. – Дверь их камеры, камеры номер пять, – вот эта, Гесий, – и он снова указал на нее пальцем, – никогда не должна открываться, никто не должен ни входить, ни выходить из камеры; это касается и тебя тоже». – «Но если они умрут?» – спросил я. «Если они умрут, – ответил он, – камера станет их могилой. Они посажены туда, чтобы умереть и быть забытыми. Это камера прокаженных. Ты меня понял?»

Гесий прервал свой рассказ и вынул из-за пазухи своей туники три пергамента, пожелтевшие от времени и частого использования. Выбрав один из них, он расстелил его на столе перед трибуном и просто произнес:

– Вот это план нижнего уровня.

Все бывшие в кабинете воззрились на план.

– Вот этот самый план, о трибун, я и получил от Грата. Посмотри, вот это камера номер пять, – сказал Гесий.

– Понятно, – кивнул головой трибун. – Но продолжай. Как он сказал тебе, эта камера предназначалась для прокаженных.

– Я бы хотел задать тебе вопрос, – скромно произнес надсмотрщик.

Трибун кивком головы позволил ему говорить.

– Разве я был не прав, что в тех обстоятельствах не усомнился в том, что план верен?

– Разумеется.

– Что ж, как оказалось, он неверен.

Трибун удивленно вскинул голову.

– План на самом деле неверен, – продолжал надсмотрщик. – На нем изображено, что на этом уровне находятся пять камер, тогда как их шесть.

– Ты говоришь – шесть?

– Я покажу тебе, как обстоят дела на самом деле – или как я себе это представляю.

На одной из чистых табул Гесий нарисовал нижеприведенную схему и протянул ее трибуну.

– Ты поступил правильно, – сказал трибун, рассматривая план. – Я исправлю план, или, лучше, прикажу сделать его заново и вручу тебе. Зайди за ним завтра утром. – Сказав это, он поднялся из-за стола.

– Но молю тебя выслушать меня до конца, о трибун.

– Завтра, Гесий, завтра.

– То, что я хочу сказать тебе, не может ждать до завтра.

Трибун добродушно опустился в кресло.

– Я не слишком задержу тебя, – скромно потупился надсмотрщик. – Только позволь мне задать еще один вопрос. Разве не должен был я верить Грату во всем, что касалось заключенных в камере номер пять?

– Разумеется, ты должен был считать, что в этой камере содержатся три преступника – государственных преступника, – слепые и с вырванными языками.

– Так вот, – сказал надсмотрщик, – это тоже оказалось неправдой.

– Как?! – с новым интересом воскликнул трибун.

– Выслушай и суди сам, о трибун! Как и было положено, я осмотрел все камеры, начиная с камер верхнего уровня и заканчивая камерами в самом низу. В соответствии с приказом я никогда не открывал дверь номера пять; хотя все эти восемь лет три раза в день туда через отверстие в двери подавались еда и питье на трех человек. Вчера же я подошел к этой двери, желая все же взглянуть на этих несчастных, которые вопреки всем ожиданиям прожили так долго. Замок в двери заржавел так, что ключ не открывал его. Мы нажали на дверь, и она упала внутрь, потому что петли насквозь проржавели. Войдя, я обнаружил там одного человека, слепого старика с вырванным языком, совершенно нагого. Волосы на его голове и лице свалялись в сплошную массу. Кожа его напоминала этот пергамент. Он развел руки в сторону, и я увидел, что его отросшие ногти свернулись, как когти у птицы. Я спросил его, где его сокамерники. Он только отрицательно тряс головой. Желая обнаружить остальных, мы обыскали всю камеру. На полу ничего не было, как и на стенах. Если там были заключены трое человек и двое за это время умерли, то должны были бы остаться хотя бы их кости.

– Стало быть, ты считаешь…

– Я полагаю, о трибун, что все восемь лет там был только один заключенный.

Трибун грозно взглянул на надсмотрщика и произнес:

– Остерегись; ты как нельзя более ясно обвиняешь Валерия в том, что он солгал тебе.

Гесий согласно склонил голову и ответил:

– Он мог ошибаться.

– Нет, он был прав, – уже обычным тоном произнес трибун. – Да ты и сам подтвердил это. Ведь, по твоим словам, все эти восемь лет в камеру подавалась еда и питье для троих человек?

Присутствующие в комнате безмолвно закивали, отмечая проницательность своего шефа; однако Гесий не казался смущенным.

– Ты выслушал только половину моего рассказа, о трибун. Когда ты узнаешь все, ты согласишься со мной. Так вот что я сделал с этим человеком: я отправил его в баню, одел и обул его, подвел его ко входу в башню и отпустил на все четыре стороны. Но сегодня он сам вернулся и его привели ко мне. Заплакав, он знаками дал мне понять, что хочет вернуться в свою камеру. Я не возражал. Когда охрана повела его назад, он стал целовать мне ноги, а потом знаками стал показывать, чтобы я пошел с ним. Я так и сделал. Меня все терзала загадка трех человек, я никак не мог понять, что же произошло. Теперь я рад, что согласился на его просьбу.

Все слушатели затаили дыхание.

– Когда мы снова вошли в камеру и заключенному сказали об этом, он схватил меня за руку и подвел к отверстию, похожему на то, через которое мы подавали ему еду. Хотя оно было размером с твой шлем, накануне мы его не заметили. Держа меня за руку, он прижался лицом к отверстию и издал звероподобный рык. Ответом ему был какой-то звук. Удивившись, я отстранил его и позвал: «Эй, там!» Сначала никто не ответил. Я позвал снова и услышал слова: «Хвала тебе, о Господи!» Еще более удивительным было то, что голос был женский. Я спросил: «Кто ты?» – и получил ответ: «Женщина Израиля, замурована здесь со своей дочерью. Помоги нам, или мы умрем». Я постарался ободрить их и поспешил сюда, чтобы узнать твою волю.

Трибун вскочил на ноги.

– Ты был прав, Гесий, – сказал он, – и я теперь это понимаю. План был ложью, как и сказка о трех заключенных. Там был заключен человек получше Валерия Грата.

– Да уж, – кивнул надсмотрщик. – Как я понял этого заключенного, он все восемь лет передавал женщинам часть воды и еды, которые получал от нас.

– Это говорит в его пользу, – ответил трибун и, обведя взглядом своих подчиненных, сообразил, что в таких обстоятельствах совсем не помешают свидетели. Мотнув головой, он добавил: – Пошли спасать женщин. Все за мной.

Гесий явно был доволен.

– Нам придется ломать стену, – сказал он. – Я обнаружил место, где раньше была дверь, но потом ее заложили камнями на известковом растворе.

Трибун задержался всего на мгновение, отдав приказ одному из писцов:

– Найди и отправь за мной рабочих с инструментом. Поторопись; но не отправляй доклад, я должен сообщить все как есть.

Спустя несколько минут в кабинете никого не было.