В перехваченном письме было несколько моментов, весьма заинтересовавших Бен-Гура. Оно говорило, что его автор был участником устранения семьи; что именно он санкционировал план, специально для этого разработанный; что он получил в качестве вознаграждения за свои труды часть конфискованных средств, а также и известное моральное удовлетворение; что он опасался неожиданного появления того, кого называл главным преступником и воспринимал как основную угрозу; что он продумывал такие свои дальнейшие действия, которые обеспечили бы ему спокойную жизнь в будущем, и готов был осуществить все, что посоветует ему его соучастник в Цезарее.

Теперь, когда письмо это попало в руки того, о ком шла речь, оно превратилось в предупреждение о грозящей опасности и признание вины. Поэтому, когда Илдерим вышел из шатра, Бен-Гур принялся размышлять о том, что ему необходимо предпринять как можно быстрее. Враги его были сильны и изворотливы. Если они его боялись, то у него были еще более весомые причины опасаться их. Он постарался как можно хладнокровнее рассмотреть складывающуюся ситуацию, но не преуспел в этом – столь сильные чувства переполняли его душу. Во многом их можно определить как радость от сознания того, что его мать и сестра живы; радость эту не уменьшало даже то, что опиралась она на догадку. Надо признать, что все надежды Бен-Гура оставались на уровне чувств; но эти чувства базировались на некоем сверхъестественном ощущении, что Бог вот-вот выскажет свою волю в его пользу, и вера в это событие властно повелевала ему хранить спокойствие.

Размышляя над последними событиями и известиями, он то и дело вспоминал слова Илдерима и все не мог понять, от кого араб получил сведения относительно его. Во всяком случае, их сообщил Илдериму не Маллух; Симонидис, чьи интересы были прямо противоположны, тоже должен был бы держать язык за зубами. Возможно ли, что сведения были доставлены Мессалой? Тоже вряд ли; здесь его могли узнать в лицо, и тогда римлянину было бы несдобровать. В конце концов Бен-Гур решил, что строить предположения бессмысленно. Оставалось быть терпеливым и ждать. Возможно, поездка шейха в город была вызвана необходимостью повидаться с кем-то, имеющим влияние на него.

Размышляя обо всем этом, он дошел до въезда в рощу, где несли дозор выставленные шейхом часовые. У последних оказалось достаточно свободного времени, чтобы угостить его фруктами и поболтать с ним о лошадях.

Выйдя затем к озеру, он задержался здесь подольше. При виде весело играющих волн воспоминания его с неизбежностью вернулись к египтянке. Перед его мысленным взором снова прошла их вчерашняя прогулка по озеру на лодке, расцвеченная ее пением и рассказами; он снова вспомнил очарование Айрас, ее смех; теплоту маленькой ручки, лежавшей на румпеле руля. Потом воспоминания его перешли к Балтазару и к тем странным вещам, свидетелем которых он был. Затем мысли его перекочевали к Царю Иудейскому, близкое пришествие Которого обещал этот добрый человек. И вот здесь-то бег его мыслей остановился, обретя в загадках этого персонажа, как это ни странно, вполне удовлетворительный ответ на большинство из своих запросов. Поскольку нет ничего более простого, как с ходу отвергнуть идею, неприемлемую для наших желаний, то он и отверг определение, данное Балтазаром царству того царя, который явится создать его. Царство духовное, хотя и не возмущало основ саддукейской веры, все же выглядело некой абстракцией. Иудейское же царство было куда понятней: оно некогда уже существовало и хотя бы по одной этой причине могло снова появиться. Гордости Бен-Гура льстила одна только мысль о том, что это новое царство будет более обширным, более могущественным и куда более блестящим, чем старое; что новый царь будет мудрее и могущественнее самого Соломона – новый царь, при котором он, Бен-Гур, сможет обрести свое место в обществе и свершить отмщение. В таком настроении он вернулся в становище.

Неторопливо пообедав, скорее для того, чтобы чем-то себя занять, Бен-Гур велел выкатить колесницу и принялся тщательно изучать ее. Ни малейшая деталь не ускользнула от цепкого взгляда молодого человека. С удовлетворением, причина которого станет нам понятной по ходу повествования, он отметил, что она греческой конструкции, по его мнению, более предпочтительной, чем римская. Она была шире римской, более низкой и прочной. Основной ее недостаток – больший вес – компенсировался выносливостью его арабских лошадей. Вообще говоря, римские мастера, делавшие колесницы, создавали их почти исключительно для конных ристалищ, принося безопасность в жертву красоте, а надежность – изяществу, в то время как колесницы Ахилла и «царя людей», сконструированные для войны с ее предельно жесткими требованиями, по-прежнему отражали вкусы тех, кто стяжал лавровые венки славы Олимпийских и Истмийских игр.

Бен-Гур вывел лошадей и, запрягши их в колесницу, выехал в поле. Там час за часом он стал тренировать их в беге в запряжке. Под вечер он вернулся в становище, обретя свое обычное состояние духа и приняв решение повременить со всеми действиями в отношении Мессалы до тех пор, пока гонки не будут выиграны или проиграны. Он не мог отказать себе в удовольствии встретиться со своим противником в присутствии всего Востока. Мысль о том, что, кроме Мессалы, в скачках могут принимать участие и другие серьезные соперники, казалось, совсем не занимала его думы. Его уверенность в исходе борьбы была абсолютной; никакого сомнения в своем мастерстве он не испытывал; что же до четверки лошадей, то они стали его могучими соратниками в этой блистательной игре.

– Взглянул бы он только на этих красавцев, только взглянул бы! Ха, это ты, Альдебаран, а вот и ты, Антарес! Неужели это ты, почтенный Ригель? Не ты ли это, Альтаир, король рысаков? Разве ему не следует поостеречься нас? Ха-ха, милые мои!

Отдыхая, он бродил среди рысаков, от одного к другому, разговаривая с ними не как их хозяин, но как старший из братьев.

После захода солнца Бен-Гур сидел у входа в шатер, поджидая Илдерима, все еще не вернувшегося из города. После удачной тренировки, купания в прохладной воде озера, съеденного с большим аппетитом ужина молодой человек пребывал в умиротворенном состоянии духа. Он ощущал себя в руках Провидения, которое перестало быть ему врагом. Послышался приближающийся стук конских копыт, и через несколько секунд к шатру подскакал Маллух.

– Сын Аррия, – произнес он, поклонившись Бен-Гуру. – Приветствую тебя от имени шейха Илдерима, который просит тебя сесть на коня и отправиться в город. Он ждет тебя там.

Не задавая никаких вопросов, Бен-Гур отправился к лошадям, которым незадолго до этого как раз задали вечерний корм. Подняв голову от яслей, к нему подошел Альдебаран, словно предлагая свои услуги. Юноша нежно потрепал его, но прошел дальше и выбрал другого скакуна, не из своей четверки. Вскоре двое всадников вылетели на дорогу, ведущую в город.

Несколько ниже моста Селевка они на пароме переправились на другой берег реки и проехали некоторое расстояние по правому берегу Оронта. Снова переправившись через реку на другом пароме, они въехали в город с запада. Крюк получился изрядный, но Бен-Гур понял, что этому были какие-то веские причины.

Всадники вылетели на площадку перед домом Симонидиса, и здесь, у входа в контору купца, Маллух натянул поводья.

– Мы на месте, – сказал он. – Спешься.

Бен-Гур узнал это памятное ему место.

– Но где же шейх? – спросил он.

– Ступай за мной. Я проведу тебя к нему.

Привратник у входа взял поводья их коней и, начиная узнавать Бен-Гура, произнес те же самые слова, которые юноше уже доводилось выслушать у входа в этот дом:

– Во имя Божье – входите!