Шейх ждал, весьма удовлетворенный, пока Бен-Гур уведет своих лошадей с утренней тренировки. Весьма же удовлетворен он был потому, что видел их бег во весь опор: нельзя было сказать, какая из лошадей самая быстрая, а какая – самая медленная; короче говоря, вся четверка шла как один.

– Сегодня после обеда, о шейх, я верну тебе Сириуса, – сказал Бен-Гур, потрепав вороного красавца по шее. – Я возвращаю его и ставлю вместо него колесницу.

– Уже? – удивленно переспросил Илдерим.

– С такими лошадьми вполне хватит и одного дня. Они не пугливы, сообразительны, совсем как люди, и любят заниматься. Вот этот, – и он указал на самого молодого коня из четверки, – тот, которого ты зовешь Альдебараном, – самый быстрый, в одном заезде на стадий[93] он обойдет всех остальных минимум на три корпуса.

Илдерим разгладил бороду и с хитрецой во взгляде спросил:

– Альдебаран самый быстрый, но кто из них самый медленный?

– Вот этот. – И Бен-Гур указал на Антареса. – Да, он самый медленный, но он одержит победу, о шейх, потому что может бежать весь день – целый день от зари до зари; так что, когда солнце зайдет, он догонит самого быстрого.

– Опять-таки правильно, – кивнул головой Илдерим.

– Я боюсь только одного, о шейх.

Шейх тут же посерьезнел.

– В своей жажде триумфа римлянин способен на самые грязные уловки. Во время игр – заметь, любых игр – римляне неистощимы на всякие трюки; а уж на гонках колесниц их жульничество не имеет пределов, они идут на все – и могут проделать что угодно с лошадьми, их хозяевами или возницами. Поэтому, шейх, как следует присматривай за всем, чем ты обладаешь; с этого момента и до окончания гонок не позволяй незнакомцам глазеть на твоих лошадей. А чтобы быть в совершенной безопасности, пойди на большее – установи вооруженную охрану, которая должна будет день и ночь охранять их. Тогда я уже ничего не буду бояться.

У входа в шатер они спешились.

– Я обязательно приму меры, о которых ты сказал. Клянусь славой Господней, ни одна рука не коснется моих лошадей, кроме рук моих близких. Сегодня же вечером их начнут охранять. Но, сын Аррия, – и с этими словами Илдерим достал из-за пазухи пакет и медленно открыл его, опускаясь между тем на оттоманку, – взгляни сюда и помоги мне разобраться с этой чертовой латынью.

И он протянул послание Бен-Гуру.

– Вот, прочитай – и прочитай вслух, памятуя, что латынь – язык твоих отцов. Для меня же этот язык – сущее наказание.

Бен-Гур был в хорошем настроении и начал читать совершенно беззаботно. Но уже первые слова «Мессала – Грату» заставили его запнуться, нехорошее предчувствие сжало его сердце. Илдерим заметил его волнение.

– Ну что же ты, я жду.

Бен-Гур поспешил извиниться и стал переводить послание, которое оказалось одним из писем, с такими предосторожностями отправленных Мессалой Грату на следующее утро после пирушки во дворце.

Первые строки письма были интересны лишь как свидетельство того, что его автор не избавился от своей привычки насмешничать надо всем и вся; но когда Бен-Гур стал передавать ту часть письма, которая должна была оживить память Грата, голос его задрожал, и он снова был вынужден прерваться, чтобы успокоиться. Сделав над собой видимое усилие, он возобновил чтение.

– «Я позволю себе далее припомнить, – читал он, – что, когда ты принимал меры в отношении семьи Бен-Гура, – здесь молодой человек был вынужден снова остановиться и сделать глубокий вдох, – мы оба разработали план, который представлялся нам наиболее эффективным для осуществления преследуемых нами целей, поскольку обеспечивал молчание и вел к неизбежной, но естественной смерти».

Голос Бен-Гура прервался. Лист папируса выпал из его рук, он закрыл ладонями лицо.

– Они мертвы – все мертвы. В живых остался один только я.

Шейх некоторое время молчал, сочувствуя горю юноши. Затем он поднялся и произнес:

– Сын Аррия, мне следует попросить у тебя прощения. Прочитай это послание наедине. Когда же ты обретешь силы пересказать его мне, дай знать, и я вернусь.

С этими словами он вышел из шатра. Это был один из лучших поступков в его жизни.

Бен-Гур бросился на оттоманку и дал волю своим чувствам. Когда они несколько успокоились, он сообразил, что часть письма осталась непрочитанной, и, подняв папирус с земли, продолжил чтение. «Ты, безусловно, припомнишь, – гласило далее послание, – что ты повелел сделать с матерью и сестрой злоумышленника; и если бы я ныне все-таки пожелал узнать, живы ли они или мертвы…» На этих словах Бен-Гур остановился, перечитал их снова и снова и затем воскликнул:

– Он не знает, мертвы ли они; он этого не знает! Будь же благословенно имя Господа! Надежда еще не потеряна!

Он снова перечитал предложение и, подкрепленный надеждой, дочитал письмо до конца.

– Они не мертвы, – произнес он после некоторого раздумья. – Они не мертвы, иначе бы он знал об этом.

Вновь перечитав письмо с начала до конца, на этот раз куда более внимательно, он еще больше укрепился в этом мнении. Тогда он послал за шейхом.

– Когда я впервые вошел в твой гостеприимный шатер, о шейх, – уже совершенно успокоившись, сказал он, – у меня не было намерения рассказывать о себе что-либо, разве только убедить тебя в том, что у меня достаточно опыта, чтобы ты мог доверить мне своих лошадей. Я не хотел поведать тебе свою историю. Но воля судьбы, которая послала мне в руки это письмо и дала возможность прочитать его, столь необычна, что я чувствую себя обязанным довериться тебе до конца. Более всего меня убеждает в этом то, что нам обоим, как оказалось, угрожает один и тот же враг, против которого нам лучше выступать заодно. Я прочту тебе письмо со своими пояснениями, и тебе станет понятно, почему оно произвело на меня такое сильное впечатление. Если ты счел мое поведение недостойным мужчины, то сможешь понять и простить меня.

Шейх внимательно слушал Бен-Гура, который принялся переводить ему каждый абзац письма, особо выделив при этом строки: «Я встретил вчера иудея в роще Дафны, и даже если он сейчас и не там, то, несомненно, в ближайших окрестностях, что облегчает мою задачу – не упускать его из виду. Если бы ты спросил меня, где он обретается в настоящий момент, я ответил бы тебе с совершенной уверенностью, что его сейчас можно найти в Пальмовом саду».

– Ах! – стиснув в кулаке бороду, воскликнул Илдерим таким тоном, что любой знающий его человек сказал бы, что шейх скорее удивлен, чем разгневан.

– «В старом Пальмовом саду, – продолжал переводить Бен-Гур, – в шатре предателя Илдерима».

– Предателя?! – воскликнул старик в страшном гневе. На лбу и шее у него вздулись жилы.

– Минуту терпения, о шейх, – умоляюще произнес Бен-Гур. – Это мнение о тебе Мессалы. Выслушай же его доводы.

И он продолжал чтение:

– «…в шатре у предателя Илдерима, который недолго сможет избегать нашей карающей руки. Не удивлюсь, если Максентий в качестве одной из первых мер посадит этого араба на корабль для отправки его в Рим».

– В Рим! Меня, Илдерима, шейха десяти тысяч всадников с копьями в руках, – меня в Рим!

Он прыжком вскочил с оттоманки, раскинув руки в стороны. Пальцы его рук подогнулись, как когти птицы, глаза блестели, как у змеи.

– О Боже! Нет, все боги, кроме римских! Когда же прекратится это оскорбление? Я свободный человек, мой народ тоже свободен. Неужели нам суждено умереть рабами? Или, еще хуже, неужели мне придется жить подобно собаке, ползающей у ног своего хозяина? И лизать руку с плеткой? Мое достояние уже не мое; и сам я не принадлежу себе; целиком и полностью я должен принадлежать Риму. О, если бы я мог снова стать молодым! Ах, если бы мне сбросить с плеч лет двадцать… или десять… или хотя бы пять!

Стиснув зубы, он воздел руки к небу; затем под влиянием какой-то пришедшей в голову мысли быстро подошел к молодому человеку и сильными руками крепко схватил его за плечи.

– Если бы я был на твоем месте, сын Аррия, – таким же молодым, крепким, опытным в искусстве войны; если бы у меня были такие, как у тебя, причины для мести… Но к черту всю маскировку, твою и мою! Сын Гура, сын Гура, говорю тебе…

При этом имени кровь Бен-Гура застыла в жилах; изумленный, он посмотрел в глаза араба, устремленные ему в лицо и сверкающие.

– Сын Гура, если бы я был на твоем месте, перенес все, что пришлось испытать тебе, я бы не знал покоя. – Не останавливаясь, старик продолжал говорить, слова лились из него стремительным потоком. – Ко всем моим обидам я бы прибавил и твои и посвятил бы свою жизнь отмщению. Страну за страной я поднял бы на борьбу. Не было бы такой священной борьбы за свободу, в которой я не принял бы участия; ни одна битва против Рима не обошлась бы без меня. Я бы взбунтовал всю Парфию[94], если бы даже не смог сделать ничего лучше. Даже если бы люди не пошли за мной, я бы все равно не сложил оружия! Клянусь славой Господней! Я бы примкнул к волчьим стаям, подружился бы со львами и тиграми в надежде повести их на общего врага. Я бы обратил против Рима все доступное мне оружие. Предал бы огню все римское, предал бы мечу каждого встретившегося мне римлянина! День и ночь молил бы я богов, добрых и злых, дать мне их оружие – бури, засухи, жару, холод, все те безымянные яды, которые они порой растворяют в воздухе, все те сотни причин, от которых люди умирают на суше и на море. О, я бы не знал ни сна, ни отдыха. Я… я…

Шейх замолк, хватая ртом воздух и заламывая руки. Сказать по правде, из всего этого страстного взрыва в памяти у Бен-Гура осталось только выражение его горящих огнем глаз, пронзительный голос и ярость старика, которую невозможно передать словами.

В первый раз за много лет безутешный юноша услышал, как к нему обращаются по его истинному имени. Значит, хоть один человек знает, кто он такой на самом деле, и признает это, не задавая никаких вопросов. И человек этот – араб!

Но как он узнал это? Из письма? Нет. Из письма можно было узнать о жестокостях, которые претерпела его семья; о превратностях его собственной судьбы. Но из письма не следовало, что он и был той самой жертвой, которая избежала судьбы, уготованной ему безжалостным автором послания. Он отметил для себя это обстоятельство, которое шейху потребуется разъяснить, когда будет покончено с чтением письма.

– О шейх, будь добр рассказать мне, как тебе попало в руки это письмо.

– Мои люди охраняют пути между городами, – ответил Илдерим. – Они взяли это письмо у курьера.

– И их знают как твоих людей?

– Нет. Для всего мира они разбойники, которых я должен поймать и казнить.

– И еще, шейх. Ты назвал меня сыном Гура – по имени моего отца. Я считал, что мое происхождение не знает ни один человек на земле. Откуда ты получил эти сведения?

Илдерим поколебался и, глубоко вздохнув, ответил:

– Я знаю, кто ты, но не могу сказать тебе большего.

– Тебя кто-то или что-то сдерживает?

Шейх сжал губы и, повернувшись, сделал несколько шагов; но, увидев разочарование Бен-Гура, приблизился к нему и сказал:

– Давай не будем больше говорить об этом. Я собираюсь в город; когда я вернусь, то, думаю, смогу говорить с тобой совершенно откровенно. Дай мне письмо.

Илдерим аккуратно сложил папирус и вложил его в пакет.

– Что ты скажешь? – спросил он юношу, прогуливаясь в ожидании коня и свиты. – Я сказал, что бы я делал на твоем месте, но ты мне ничего не ответил.

– Я собирался ответить, и я сделаю это, – произнес Бен-Гур дрогнувшим от нахлынувших чувств голосом. – Все, что ты сказал, я сделаю – по крайней мере то, что в силах человеческих. Уже давно я посвятил свою жизнь отмщению. Пять прошедших лет я жил только этим, не зная ни часа передышки. Я не знавал наслаждений юности. Обольщения Рима были не для меня. В столице я искал только одного – знаний для отмщения. Я постигал мудрость самых знаменитых профессоров и знатоков – но не учителей риторики: увы! у меня не было времени для них. Я постигал знание искусств, необходимых воину. Моими учителями были гладиаторы и победители цирковых арен. Ветераны многих войн, тренирующие солдат в лагерях, брали меня в ученики и гордились моими успехами. О шейх, я солдат, но то, о чем я мечтаю, требует от меня познаний полководца. С этой затаенной мечтой я собирался принять участие в кампании против парфян; когда же она закончится, тогда, если Господь сохранит мне жизнь и силы, тогда, – с этими словами он воздел вверх стиснутые руки, – тогда я стану врагом Рима, познавшим все его слабые места. Вот мой ответ, шейх.

Илдерим обнял юношу, поцеловал его и страстно произнес:

– Если твой Бог не поможет тебе, сын Гура, то только потому, что Он мертв. Возьми же все необходимое у меня – ты получишь все, что у меня есть: людей, коней, верблюдов и всю пустыню для подготовки. Клянусь тебе в этом. Но довольно на сегодня. Еще до наступления ночи я дам тебе о себе знать.

Резко развернувшись, шейх вскочил на поданного ему коня и во весь опор помчался по дороге, ведущей в город.