Едва Бен-Гур ушел, Симонидис, казалось, словно проснулся: лицо его пылало, тусклые глаза засверкали; он воскликнул:

– Есфирь, позвони – и побыстрее!

Девушка подбежала к столу и позвонила в колокольчик.

Один из шкафов в стене повернулся на петлях, как дверь, впустив в комнату мужчину, который, подойдя к креслу и оказавшись лицом к лицу с купцом, приветствовал его по восточному обычаю.

– Маллух, иди сюда, поближе к креслу, – нетерпеливо поманил его рукой купец. – У меня есть дело для тебя, чрезвычайно важное. Слушай! На склад сейчас по лестнице спускается молодой человек, он хорош собой и одет по-еврейски. Следуй за ним как тень и каждый вечер сообщай мне, где он бывает, что делает, в каком обществе проводит время. Если тебе удастся, не обнаруживая себя, подслушать его разговоры, сообщи мне их слово в слово. Запоминай, кто ему прислуживает, его привычки, образ жизни. Ты понял? Тогда ступай за ним! Постой, Маллух: если он покинет город, иди за ним – и запомни, Маллух, постарайся познакомиться с ним поближе. Если он разговорится с тобой, уверь его, что при случае ты можешь ему пригодиться. И не проговорись о том, кто послал тебя. Поспеши!

Мужчина склонился в почтительном поклоне и вышел из комнаты.

Тогда Симонидис потер свои иссохшие руки и рассмеялся.

– Что сегодня за день, дочка? – спросил он, не переставая смеяться. – Какой день? Я хочу запомнить его, потому что он принес мне радость. Посмотри на календарь, Есфирь, и скажи мне, смеясь.

Такое настроение отца показалось его дочери неестественным; и, словно возражая ему, она печально ответила на это:

– Горе мне, отец! Горе потому, что я всегда должна помнить этот страшный день!

Руки купца тотчас упали на колени, голова поникла на грудь, подбородок спрятался в складках одеяния.

– Верно, совершенно верно, дочь моя! – сказал он, пряча от нее взгляд. – Да, двадцатое число четвертого месяца года. В этот день пять лет назад моя Рахиль, твоя мать, лишилась сознания и умерла. О, для меня она была всем в этом мире! Она упокоилась в заветном месте – в гробнице, вырубленной в скале, не деля ее ни с кем! Но все же в темноте ночи после нее для меня остался светлый лучик, который теперь сияет, как утренняя заря. – С этими словами он поднял руку и возложил ее на голову дочери. – О Всемогущий Господь! Благодарю Тебя за то, что оставившая нас Рахиль жива в моей Есфири!

Чуть погодя он вскинул голову и сказал, словно под влиянием внезапно пришедшей мысли:

– На улице хорошая погода?

– Она была такой, когда вошел этот молодой человек.

– Тогда пусть придет Абимелех и поможет мне выйти в сад, потому что я хочу смотреть на реку и суда. А еще я хочу рассказать тебе, почему уста мои смеются, а сердце поет.

На звон колокольчика пришел слуга, по знаку девушки выкативший кресло, оборудованное для этой цели небольшими колесиками, из комнаты на крышу нижнего дома, которую старик называл своим садом. Мимо благоухающих кустов роз и клумбы с разнообразными цветами он прокатил кресло к краю крыши, откуда были видны башенки дворца на острове за рекой, далекий мост и ширь реки, на которой в сиянии утреннего солнца покачивались на мелкой волне многочисленные суда. Здесь слуга и оставил старика наедине с дочерью.

Крики грузчиков, работавших внизу, глухой стук ящиков и бочек совершенно не беспокоили старика, так же как и непрерывное шарканье ног пешеходов, идущих по мосту прямо у них над головами: все это было привычно его слуху, как и взору открывающийся перед ним вид, и скользило мимо его сознания, будучи разве что уверенными свидетельствами о будущем.

Есфирь присела на ручку кресла и, покачивая в своих ладонях руку старика, ждала, что он скажет ей. Спустя некоторое время, полностью овладев своими чувствами, он холодно и спокойно произнес:

– Когда этот молодой человек говорил, Есфирь, я, глядя на тебя, подумал, что он завоевал твое доверие.

Девушка отвечала, потупив взор:

– Сказать тебе честно, отец? Я поверила ему.

– Итак, ты считаешь его пропавшим сыном князя Гура?

– Но если это не так… – заколебалась девушка.

– А если это не так, Есфирь?

– Отец, с тех пор как мою мать призвал Господь, я все время была при тебе. Не один раз мне доводилось видеть и слышать, как мудро ты улаживал дела с разными людьми, искавшими прибыли, правой и неправой. Теперь я могу сказать, что если этот молодой человек не тот, за кого себя выдает, то никто еще передо мной так талантливо не разыгрывал представление.

– Клянусь славой Соломона, дочь моя, ты говоришь обдуманно. Так ты веришь тому, что твой отец был рабом его отца?

– Я поняла так, что он передавал слухи, которые дошли до него стороной.

Некоторое время взор Симонидиса блуждал по стоящим на рейде судам.

– Что ж, Есфирь, ты почтительное дитя и обладаешь истинно еврейской проницательностью. Ты уже достаточно взрослая и сильная, чтобы выслушать мою печальную повесть. Так обратись же вся в слух, и я поведаю тебе о себе самом, о твоей матери и о многих вещах, случившихся в прошлом, – тех вещах, которые я скрывал от дотошных римлян, да и от тебя, поскольку ты должна была расти перед Господом, как былинка под солнцем… Я был рожден в гробнице, вырубленной в скале в долине Химмона, на южном склоне Сионского холма. Мои отец и мать были рабами – евреями, возделывавшими инжир, маслины и виноград в Царском саду. Будучи мальчишкой, я помогал им. Они были обречены пребывать в рабстве всю свою жизнь. Они продали меня князю Гуру, который тогда, в канун царствования Ирода Великого, был богатейшим человеком в Иерусалиме. Когда я подрос, он перевел меня работать из садов на свой склад в Александрии Египетской. Там я служил ему шесть лет, а на седьмой по закону Моисея я получил свободу.

Есфирь радостно всплеснула руками.

– Тогда, значит, ты не раб его отца?

– Нет, дочь моя, послушай дальше. В те дни в Храме было немало законников, которые утверждали, что дети рабов обречены всю жизнь влачить долю своих родителей. Но князь Гур был привержен справедливости во всем и тоже знал законы. Он сказал тогда, что я был в рабстве у еврея в том смысле, какой вложил в это понятие великий законодатель древности. Поэтому он письменно отпустил меня на волю – его грамоту с печатью я храню и поныне.

– А моя мать? – спросила Есфирь.

– Ты должна выслушать меня до конца, Есфирь, поэтому будь терпелива. Ты должна понимать, что для меня было куда проще забыть себя, чем твою мать. Почти в конце моего рабства я пришел в Иерусалим на праздник Песах. Мой хозяин принял меня у себя во дворце. Я боготворил его и умолял позволить мне и дальше служить ему. Он согласился, и я служил у него еще семь лет, но уже как вольный сын Израиля. Я занимался морскими перевозками, распоряжался караванами, ходившими к востоку от Суз и Персеполя, и вел всю торговлю шелком со странами, лежавшими еще дальше. Все это были рискованные предприятия, дочь моя, но Господь благословлял все, за что я брался. Я заработал для князя немалую прибыль, а сам обрел богатейший опыт, без которого мне не удалось бы вести мои нынешние дела… Однажды я гостил в его доме в Иерусалиме. В комнату вошла рабыня, неся поднос с нарезанным хлебом. Сначала она подошла ко мне. Так я впервые увидел твою мать и влюбился в нее. Через какое-то время я просил князя дать мне ее в жены. Он поведал мне, что она до конца жизни продана в рабство; но, если она пожелает, он даст ей свободу, чтобы вознаградить меня. Она тоже полюбила меня, но была счастлива своей долей и отвергла свободу. Я молил ее и настаивал снова и снова. Она согласилась выйти за меня замуж, но только в том случае, если я соглашусь разделить с ней ее долю. Отец наш Иаков пребывал в рабстве за свою Рахиль несколько раз по семь лет. Неужели я не сделаю подобное ради своей жены? Но твоя мать сказала, что я должен быть во всем подобен ей и стать рабом на всю жизнь. Я ушел, но вернулся снова. Посмотри, Есфирь, посмотри вот тут. – Он оттянул мочку своего левого уха. – Ты видишь этот шрам от шила?

– Вижу, – ответила девушка, – как вижу и то, сколь сильно ты любил мою мать!

– Да разве мог я не любить ее, Есфирь! Она была для меня больше, чем Суламифь для величайшего из царей, источником, питающим сад, глотком живой воды, потоком с гор Ливанских… Мой хозяин, как я его и просил, поставил меня сначала перед судьями, а потом подвел меня к двери своего дома и шилом пригвоздил ухо мое к двери. Так я стал его рабом до конца жизни. Так я получил свою Рахиль. Любил ли еще кто так, как я?

Есфирь прильнула к отцу и поцеловала его; несколько минут они молчали, вспоминая умершую.

– Мой хозяин погиб во время кораблекрушения, и это стало первым ударом, обрушившимся на меня, – продолжал свой рассказ купец. – В его доме в Иерусалиме царил траур, как и в моем доме в Антиохии. А теперь, Есфирь, слушай внимательно! Когда добрый князь погиб, я уже был его доверенным помощником и управлял всем его имуществом. Суди сама, как он любил меня и как мне доверял! Я поспешил в Иерусалим, чтобы дать его вдове отчет во всех средствах. Она сохранила за мной этот пост. Я стал работать с еще большим усердием. Дела шли успешно, оборот увеличивался год от года. Прошло десять лет; затем последовал удар, о котором и рассказал молодой человек, – происшествие, как он его назвал, с прокуратором Гратом. Римлянин представил все это как попытку покушения на него. Под этим предлогом он конфисковал в свою пользу все громадное наследство вдовы и детей. Но на этом он не остановился. Чтобы устранить даже саму возможность опротестовать его действия в суде, он избавился от всех заинтересованных лиц. С того ужасного дня род Гура исчез с лица земли. Его сын, которого я знал с младенчества, был отправлен на галеры. Жену и дочь скорее всего бросили в одну из темниц Иудеи, которые навечно погребают заключенных в своих стенах. Они пропали бесследно, словно их поглотили морские волны. Никто даже не слышал, как они погибли – если, конечно, они погибли.

Глаза Есфири были полны слез.

– У тебя очень доброе сердце, Есфирь, совсем как у твоей матери. Я молю Бога, чтобы тебе не была уготована обычная судьба добросердечных людей – попасть в ловушку людской зависти и злобы. Но слушай дальше. Я отправился в Иерусалим, чтобы каким-нибудь образом помочь моей благодетельнице. Но у ворот города я был схвачен и брошен в темницу в подземелье Антониевой башни. Я терялся в догадках о причине этого, но тут в темнице появился сам Грат и стал вымогать у меня деньги дома Гура, которые были размещены мною у надежных людей в крупных торговых городах по всему миру. Он требовал от меня, чтобы я переоформил все необходимые бумаги на его имя. Я отказался. Грат наложил руку на дома, земли, товары, суда и все движимое имущество моего хозяина; но ему не заполучить его денег. Я понимал, что если я смогу сохранить благоволение нашего Господа, то буду в состоянии восстановить все имущество моего хозяина. Я отверг все требования тирана. Он отдал меня палачам; но воля моя была тверда, и ему пришлось отпустить меня, ничего не добившись. Вернувшись домой, я начал все сначала, но уже от имени Симонидиса из Антиохии, а не князя Гура из Иерусалима. Тебе известно, Есфирь, чего я достиг; миллионы князя Гура в моих руках возросли многократно. Но ты знаешь также, что в конце третьего года по дороге в Кесарию я снова был схвачен и во второй раз подвергнут пытке по приказу Грата. Его целью было вырвать у меня признание, что все мои товары и деньги были предметом, на который распространялся его приказ о конфискации. И опять он ничего не добился. Господу нашему Богу было угодно, чтобы я остался в живых. Позднее я добыл охранную грамоту самого императора и лицензию на торговлю по всему миру. Ныне – да будет благословен царствующий на небесах – ныне, Есфирь, то богатство, которое было вручено мне для управления, умножилось многократно и достигло того размера, что могло бы обогатить и самого цезаря.

Произнеся это, старик гордо вскинул голову; взгляд его встретился со взглядом дочери; и каждый из них прочитал мысли другого.

– Что мне делать со всем этим богатством, Есфирь? – спросил старик, не опуская взгляда.

– О, отец, – негромко ответила она, – разве его законный владелец не приходил к тебе сегодня?

Взгляд старика был по-прежнему непреклонен.

– Значит, дитя мое, я оставлю тебя нищей?

– Но, отец, разве я, будучи твоим ребенком, не его раба? И кем было написано: «Сила и честь – ее одежды, и она возликует в час своего прихода»?

Взгляд старика был полон неописуемой любви, когда он произнес:

– Господь был милостив ко мне неоднократно; но ты, Есфирь, ходишь у Него в любимицах. – Он притянул ее к себе и поцеловал несколько раз. – Выслушай же теперь, – сказал он еще более звучным голосом, – выслушай же теперь, почему же я так ликовал нынешним утром. В лице этого молодого человека передо мной предстал его отец в далекой молодости. Душа моя воспряла, приветствуя его. Я ощутил, что дни моих испытаний миновали и окончились мои труды. Я едва не заплакал. Мне хотелось взять его за руку, подвести к моим свиткам, показать ему, сколько я заработал, и сказать: «Смотри – все это твое! Я же твой раб, готовый к тому, что ты прогонишь меня». И я бы так и сделал, Есфирь, но в этот момент три мысли пронеслись в моей голове, сдержав мой порыв. Я удостоверюсь, что он сын моего хозяина, – такова была первая мысль; а если он и в самом деле сын князя Гура – я должен узнать его характер. Подумай, Есфирь, сколь часто в руках тех, кто не знает цену деньгам, они становятся проклятием…

Он помолчал, стискивая руки, и в голосе его зазвенела страсть.

– Есфирь, представь себе ту боль, которую я испытал в руках римлян; нет, не от одного только Грата: те безжалостные негодяи, которые исполняли его распоряжения и в первый, и во второй раз, тоже были римлянами; все они одинаково смеялись надо мной, вопящим от боли. Подумай о моем изломанном пытками теле, о годах, проведенных в этом кресле, о своей матери, лежащей в гробнице, куда ее свела тревога; подумай о скорби семьи моего хозяина, если она еще жива, или о жестокости их смерти, если они уже давно мертвы; подумай обо всем этом, дочь моя, и со всем благословением небес на тебе скажи мне: разве не должен упасть волос и не должна пролиться кровь во искупление? Но не говори мне, как порой говорят служители Бога, – не говори мне, что отмщение осуществляет только Бог. Разве не карает Он руками своих посланцев? Разве Его воинство не более многочисленно, чем сонм Его пророков? Разве не в Его законе написано: «око за око и зуб за зуб»? О, все эти годы я мечтал о возмездии, молил и работал на него и, копя золото в своих сокровищницах, мечтал, что в один заветный день с его помощью я смогу покарать своих обидчиков. И когда, говоря о своем мастерстве в обращении с оружием, молодой человек сказал, что оттачивал его для неназываемой цели, я тут же в душе своей произнес ее имя – возмездие! И именно это, Есфирь, и было той третьей мыслью, которая удержала меня от ответа на все его мольбы и исторгла из меня смех радости, когда он ушел.

Есфирь нежно погладила его иссохшиеся руки и сказала, словно опережая его мысли:

– Но он ушел. Придет ли он снова?

– Да, Маллух следует за ним и приведет его ко мне, когда я буду готов.

– И когда это произойдет, отец?

– Скоро, уже скоро. Он думает, что все его свидетели мертвы. Но есть один, тот, кто не преминет опознать его, если он и в самом деле сын моего хозяина.

– Его мать?

– Нет, дочка, я устрою им очную ставку; а пока, во имя Господа, займемся обычными делами. Я устал. Позови Абимелеха.

Есфирь позвала слугу, и все вместе они вернулись в дом.